Из Э.Лейна: О государях и подданных, о вине и женщинах

(Пока - окончание. Начало здесь и здесь)
Начнём, как и в прошлый раз, с роз. Халиф аль-Мутаваккиль (847-861 гг.)слыл очень строгим и благочестивым человеком (рубить головы из-за расхождений в религиозных вопросах стали официально как раз при нём). Но у него была маленькая слабость: он пылал искренней и ревнивой страстью к розам. Он говорил: «Я — государь из государей, роза — цветок из цветов; тем больше мы ценим общество друг друга». Во дворце его всё было опрыскано розовой водою, сады переполнены розовыми кустами (а всем остальным в стране запрещалось их разводить или, по крайней мере, выставлять напоказ). В пору цветения роз халиф сам сменял чёрные аббасидские одеяния на цвета роз.
Государь аль-Мутаваккиль на наградной монете

Надо сказать, что это не было изобретением аль-Мутаваккиля. Задолго до него, ещё во времена пророка Мухаммеда, эмир аль-Хиры Нуман ибн аль-Мундхир питал страсть к пионам — и тоже установил на них такую же личную монополию; но его владения, конечно, были несравненно меньше.
  Ислам, как известно, запрещает пить хмельное. Но не все мусульмане следовали (и следуют) этому правилу — вплоть до халифов.
У омейадского Абд-аль-Малика ибн Марвана (646—705) был любимый невольник по имени Насиб, с которым государь любил болтать на досуге. Однажды, выпивая, халиф протянул чашу и Насибу. Тот ответил: «О, Повелитель правоверных, я не родич тебе, не имею власти над тобой, я не знатиен, не родовит и не занимаю государственных должностей. Я — чёрный раб, ты оказываешь мне милости лишь за ум и учтивость. А этот напиток, боюсь, быстро лишит меня и того, и другого — а значит, и твоих милостей». — «Не хочешь — как хочешь, а отвечено хорошо», — проворчал Абд-аль-Малик и осушил чашу сам.



Поэт аль-Ааша (Абу Басир Маймун ибн Кайс аль-Бакри, 530 - ок. 629) первым начал писать стихи, воспевающие винопитие (этот жанр, хамрийат, потом стал очень модным). Когда пророк Мухаммед начал свою проповедь, всё в ней понравилось аль Ааша — кроме запрета на хмельное. Поэтому своё обращение в ислам он всё откладывал да откладывал, до самой смерти (а прожил он без малого сто лет). И ещё века после его кончины на его могиле в Манфухе местные пьяницы выпивали и ему вина плескали, как доброму собутыльнику — «так что гробница его неизменно была влажна».

  Немногим менее порочным времяпровождением, чем винопитие, считались занятия музыкой; даже в «1001 ночи» типичный грешник появляется навеселе и с лютней или бубном под мышкой. Это не мешало широчейшей популярности и музыки, и музыкантов — хотя выказывать такие пристрастия избегали. На суд уже упоминавшемуся Абд-аль-Малику как-то доставили нетрезвого молодого человека с лютней. «И что это у тебя за снасть?» — язвительно спросил халиф, указав на его инструмент; юноша молчал. Халиф повторил свой вопрос, обращаясь к окружающим придворным; все стали делать вид, что понятия не имеют о таком странном предмете. Наконец, один заявил: «О государь, перед тобою ничто иное как лютня. Делают ею из фисташкового дерева, распиленного на тонкую фанеру и склеенного вновь; когда же натянут на неё струны, да ударит по ним красивая девушка — польются звуки, что отраднее дождя в пустыне! И пусть я буду разведён со своей женою безвозвратным разводом, если каждый из здесь присутствующих не знаком с этой снастью так же хорошо, как я. Кроме тебя одного, государь, — ибо, разумеется, Повелитель правоверных не может лгать». Абд-аль-Малик рассмеялся и отпустил музыканта.

В аббасидские времена в Систане много лет правила династия Саффаридов. Её основатель, Якуб ас-Саффар (840-879 гг.), едва не взял штурмом Багдад и Самарру и прославился как великий воин и дельный правитель. К знати он не принадлежал, начинал с самых низов: отец его был медником (это и значит прозвание «ас-саффар), брат — погонщиком мулов, а сам Якуб в юности промышлял и вовсе воровством. Как-то молодой ас-Саффар забрался среди ночи во дворец тогдашнего систанского наместника. Было очень темно; на ощупь вор собирал деньги и ценности и увязывал их в узел, чтоб удобнее было унести. Уже собираясь обратно, он наступил босой ногою на что-то маленькое, с острыми гранями. Якуб подобрал эту вещицу, заподозрив в ней алмаз, а чтобы лучше представить себе её форму, положил в рот и ощупал языком. Увы, это оказался всего лишь кристалл соли! Законы гостеприимства воришка чтил больше, чем законы уголовные: раз он отведал в этом доме соли — подло было бы обокрасть хозяина! Якуб бросил узел с добычей и беспрепятственно удалился. Наутро наместнику доложили о странном ночном посещении, и пому стало так любопытно, что он объявил через глашатая: «Неизвестный, посетивший мой дворец ночью, да станет моим гостем днём!» Якуб явился, и наместник, в свою очередь, выказал полное гостеприимство. Они оставались друзьями, пока должность наместника не занял другой человек — впоследствии горько о том пожалевший: ас-Саффар, покрутившись среди власть имущих, решил, что и сам может управлять государством, и не ошибся…



Арабы издревле высоко ценили поэзию, и хотя сам Посланник Аллаха поносил поэтов последними словами, на отношение мусульман к стихотворцам это мало повлияло. Поэты, разумеется, этим пользовались: целые вереницы их тянулись в усадьбы богатых и знатных людей, чтобы зачитать хвалебную оду хозяину и получить награду. Награда часто бывала изрядной — во-первых, потому, что скупость — позорнейший из пороков, а во-вторых, потому, что обиженный поэт мог сложить не только хвалу, но и ядовитейшую хулу. (В этом дневнике уже было несколько историй про знаменитых арабских панегиристов и хулителей аббасидского времени). Но и поэт должен был вести себя подобающе: плагиат, например, сулил не награду, а позор и кару.
Жил некий князь, обладавший отменной памятью: любое, самое длинное стихотворение, он мог запомнить с первого раза. Более того, у него имелись раб, способный запомнить стихи со второго прослушивания, и невольница, запоминавшая их наизусть с третьего раза. И вот, когда являлся очередной поэт, князь предупреждал его: «Я богато награжу тебя за твои стихи — но только за твои; если же ты прочтёшь мне строки, которые я давно знаю, ничего не получишь и будешь изгнан с позором». Поэт произносил свой панегирик, князь морщился: «Старо! Я ещё в детстве слышал эти строки!» — и по памяти воспроизводил большой кусок, а потом добавлял: «И не только я — даже мой раб их наизусть знает!» Раб немедленно демонстрировал правоту господина, а там и невольница подхватывала. Опозоренный поэт удалялся несолоно хлебавши.
Аль-Асмаи (ок. 741–828)и сам был поэтом, и, не будучи завистником, других поэтов любил (он составил едва ли не самую известную стихотворную антологию аббасидских времён). Кроме того, арабский язык, древний и современный, этот знаменитый составитель словарей знал как никто. К князю он явился, переодевшись бедным бедуином, замотанным до самых глаз в покрывало, и с торжественной одой. А в оду нарочно вставил множество слов трудных и сложных, или старинных и забытых, или вообще им самим придуманных. Князь предупредил его: «Если твои стихи хороши — получишь золота по весу рукописи. Если же я их уже знаю — за подлог будешь ославлен перед всем народом!»
Аль-Асмаи зачитал свой панегирик; князь запутался и не только запомнить его не сумел, но и смысла не понял. Но не признаваться же, что не понимаешь новейшей поэзии! Он дал отмашку рабу и рабыне — но те, выслушав стихи только один раз, из уст поэта, тем более не смогли их воспроизвести. «Хорошо, — раздражённо сказал князь, — словарь у тебя богатый. Давай сюда рукопись, взвесим её и отмерим золото — сколько там выйдет, пара монет?». — «Увы, господин мой, — развёл руками бедуин, — я рукопись не принёс — не смог! Когда меня посетило вдохновение, под рукою не оказалось ни пера, ни бумаги, так что я выцарапал свои строки на обломке старой греческой колонны. До твоего двора я свою рукопись довёз на верблюде, а сам принести её пред твои очи в одиночку не осилю…» Надо отдать князю должное — слово своё он сдержал, но травлю стихотворцев прекратил.

  Мусульманину положено иметь не более четырёх жён. Наложницы-рабыни не в счёт, что бы ни говорили самые строгие из богословов! Да и развод для мужчины лёгок (и для женщины вполне возможен). Говорят, у праведного халифа Али, близкого родича и верного сподвижника Мухаммеда, было две сотни жён, на которых он женился и разводился, женился и разводился… Но куда ему было в этом отношении до некоего Мухаммеда ибн ат-Тайиба, жившего на четыре сотни лет позже. Он был не халифом, а простым багдадским красильщиком, прожил добрых восемьдесят пять дет, и за это время успел жениться более девятисот раз. То есть, считая с совершеннолетия, он брал себе жену примерно раз в месяц — и соответственно часто разводился. Откуда бралось столько желающих стать его супругой и как ему хватало средств на брачное вено для каждой (самый меньший допустимый законом выкуп составлял тогда десять сребреников) — неизвестно… Женщины вели более скромную жизнь. Даже знаменитая Умм Хариджа, родоначальница нескольких арабских племён, выходила замуж всего сорок раз…