umbloo (umbloo) wrote,
umbloo
umbloo

Categories:

Вышеславцев в Южной Америке (6) и возвращение

(Окончание. Начало — по метке «Вышеславцев»)
Хостинг картинок yapx.ru
Треснувшая мачта нашего корвета была заменена новою, и мы, после 12 дней стоянки на рейде Рио-Жайнеро, поднялись рано утром, 11 июня, с якоря и с туманом и дождем вышли из великолепной бухты, живописные подробности которой, вероятно, не скоро изгладятся из памяти. Нам оставался еще один бразильский порт, старая столица португальской колонии, Бахия или Сан-Сальвадор. […] Показался небольшой клочок земли, мало-возвышенной, с маяком; это была крайняя точка длинной косы, образующей с едва видным материком обширную бухту Всех Святых, открытую Америко Веспучи. За маяком потянулся берег, не более возвышенный, чем правый берег Днепра, на котором расположился Киев. Но если русский город поражает подъезжающих своею красотою, то Бахия, затопленная растительностью. какая только может быть в широте 13 градусов, на материке Южной Америки, не поразит, но понравится еще больше. Выше города ничего нет, ни гор, ни дали… Весь ландшафт расположился на одном плане возвышенного берега, сначала густо поросшего ярко-зеленою, пышною растительностью, из массы которой поднимаются старинные колокольни монастырей и дома; висящие над морем террасы, обрывы, зелень, спустившаяся густыми массами и самому морю, разбросанные хижины, старый, почти почерневший от времени монастырь, рисующийся на свежем зеленом холме, — все это составляет превосходный ландшафт; далее строения заглушили зелень; кое где только виднеется она, вместе с соседним гранитным утесом, на какой-нибудь площади верхнего города, где столпились разнообразные здания со множеством окон. Дом стоит на доме; вот поднимается фронтон старой церкви; каменные лестницы виднеются над домами, выше опять нагроможденные друг на друге дома, и переросшие их три высокие ствола пальм, качающих своими верхушками над куполами монастырей и шпицами каких-то зданий. Заметнее всех поднимаются, у самого берега, пять совершенно похожих друг на друга домов в пять или шесть этажей; их не давит и множество строений, находящихся над ними во горам. Вид города очень напоминает Киев, только Киев католический, a не православный. Ничто не дает столько физиономии городу, как церкви: в Бахии их, может быть, больше, нежели в Киеве; здесь и теперь резиденция бразильского епископа. Чем выше местность, тем здания чаще; дома и церкви так тесно сжаты, что издали кажется, будто между ними нет на проезда, ни прохода. Далее местность опять понижается, выступая вперед длинною низменною косою, покрытою строениями и зеленью; на конце коса немного возвышена и образует холм, на котором построена церковь с двумя белыми башнями, видными издалека; отсюда самый лучший вид на город. Против города находится крепость, говорят, самая сильная в Бразилии.
Хостинг картинок yapx.ru
Мы бросили якорь и, наскоро пообедав, поехали на берег. Вместе с пароходами и другими судами современной постройки, на рейде было около сотни шлюпок, напоминавших собою средневековые галеры; своими тонкими, косыми мачтами, они очень шли к средневековой физиономии города. Строения, стоявшие у самого берега, составляли так называемый нижний город, в противоположность верхнему, находящемуся на горе. В нижнем сосредоточена торговля и всякая деятельность; тут военный порт, верфь, рынки, казармы; улицы узки, длинны и темны от высоты домов. У самой пристани рынок, какое-то захолустье, куда надобно входить, смотря под ноги, с известною предосторожностью. На этом рывке нагромождены плетеные корзины с курами, индейками, всевозможные плоды, попугаи, обезьяны, и все это продают живописные негритянки в красивых костюмах. На улице, кроме негров, редко кого увидишь. Вдруг слух поражается страшным криком, которого никогда и нигде не слыхал; догадываешься, что должно быть негры несут что-нибудь; и действительно, из узкого и грязного переулка, идущего какою-то кривою линиею, показывается толпа чернокожих рабочих, несущих на длинном бревне огромную бочку; идут они, плотно сомкнувшись друг с другом, и выступают не в ногу; пот льется с их шершавых голов, бронзовые мускулы напряжены, и сетка жил, как у кровных лошадей, выступает наружу. Из их широких ртов вырываются дикие звуки, смешивающиеся с тяжелым дыханием сильного истомления. На перекрестках ждут крытые паланкины […] Негры бросаются на вас, как наши извозчики, кричат, хватают и почти силою втаскивают в свой экипаж; на верху паланкина приделана палка, за которую берутся два негра и несут в верхний город. Идти туда, среди белого дня, под здешним солнцем, тяжело и даже опасно; из всякого переулка, из-за каждого угла поднимаются испарения, отравляющие организм, a тропическое солнце довершит отравление; ничто так не опасно в тропических странах, как солнце: кроме своих собственных ударов (coup de soleil), оно принимает какое-то непонятное, тайное участие в заражении человека. На тропическое солнце не надо показываться без защиты и никак не следует уставать под этим солнцем. Поэтому мы и взяли по паланкину. Сидеть в здешних паланкинах неловко, не то что в гонконгских, где эластические бамбуки тихо качаются под вами, a вам покойно как в люльке. Здесь же надобно принять известную позу, чтобы носильщикам не было тяжело. К верхнему городу устроено несколько дорог; нас несут по ближайшей. Вот мы на высоте домов нижнего города; из-за каменной ограды выказываются два мавританские купола стоящей внизу церкви, прочие дома висят один над другим; нет между ними свободного местечка, a где и есть, там какой-нибудь гранитный утес занял его собою, и его отвесной стеной воспользовались, чтобы выбить в ней ступени крутой и извилистой лестницы, минующей крыши и дома. Идя по этим ступеням, видишь много интересных сцен в открытых окнах Но вот мы в высоком городе. Ждем увидеть более просторное размещение домов, судя по различным описаниям, в которых говорится, что высокий город совершенно противоположен нижнему: как нечисто и тесно в нижнем, так, сказывают, просторно и хорошо в верхнем; говорят, что в нижнем улицы старые, и что там живут негры, a в верхнем европейцы и бразильцы, и что вообще город расположен и выстроен совершенно по-европейски. Видно, все это писал человек, не бывавший здесь. Верхний город чуть ли не теснее нижнего; неровная, холмообразная местность расположила строения, правда, в картинном беспорядке: на площадь выходят только верхние петушки двух колоколен, a здания сидят у подошвы обрыва, как будто город сначала был выстроен на ровной поверхности, которая вдруг от чего-нибудь заходила волнами, приподняв половину одной улицы и опустив другую; дом взлез на другой; иной с фасадом в два окна вытянулся этажей в шесть, как башня, другой тянется в длину сараем. Нет ни одной площади правильной, хотя нельзя не заметить, что картинный беспорядок стеснившихся вокруг них старинных домов, церквей и дворцов делает площади эти очень живописными. В верхнем городе магазинов не меньше, нежели в нижнем; все торгующие внизу запирают свои лавки с закатом солнца и идут ночевать в верхний город, где находятся их семейства. Пo улицам те же негры, иногда где-нибудь на перекрестке сидит их человек пятнадцать, деля между собою заработанные деньги; на грязном платке виднеются столбики медной монеты. Одеваются негры очень разнообразно; на ином матросская рубашка, на другом какой-то мешок, которым негр прикрыл только свою черную спину: иные закусывают, обгрызая обваренный початок кукурузы или вареные бананы. Нигде не встретите таких красивых попов, как в Бахии: красные чулки, лаковые, с бронзовыми пряжками, башмаки, шелковые рясы, — хоть под стекло каждого поставить!.. Португальцев, бразильцев и вообще носящих европейский костюм попадается мало; вся эта публика видна у дверей своих лавок; за то негритянки, старые и молодые, некрасивые, как только могут быть некрасивы негритянки, попадаются на каждом шагу, хотя должно прибавить, что между ними встречается не мало и очень красивых, по крайней мере, очень видных, с монументальным сложением тела, с высокою грудью, с полными, словно вычеканенными из бронзы руками, в живописных чалмах и полосатых платках, драпирующихся около их плеч и стана. они продают в плетеных корзинках кукурузу, апельсины и нарезанный кружечками сахарный тростник, или идут куда-нибудь с корзиною, полною цветов, на голове, или просто болтают на каком-нибудь перекрестке.
На правом конце города, близ решетки, мы вылезли из портшезов и пошли смотреть знаменитый публичный сад Бахии. […] В саду возвышается обелиск, сооруженный в честь Иоанна VI; этот обелиск с статуями террас и решетками, перемешанными с зеленью и деревьями, мы принимали с моря за кладбище.

Занятие Португалии французами в 1807 году, заставило короля Иоанна VI покинуть Лиссабон со всем своим семейством и высадиться в Бахию; это написано на обелиске, в воспоминание чего он и воздвигнут. Присутствие Иоанна сдерживало долго движение, начавшееся, по примеру Соединенных Штатов, в Бразилии и во всех испанских колониях Южной Америки. Но в 1821 году король должен был возвратиться в Лиссабон; главные города Португалии восставали; король должен был лицом к лицу встретить возмущение, чтобы сохранить права на наследство престола для браганцской линии. Опасно было оставлять и Бразилию, которая требовала независимости. Иоанн, уезжая в Европу, оставил сына своего дон-Педро губернатором в Бразилии и при прощании дал следующий совет: «Педро, ты знаешь, что все клонится в нашел государстве к независимости. Если хочешь оставить корону Бразилии за собою, становись во главе этого движения, ищи овладеть им и потом делай, что укажут обстоятельства.»
Бразилия восстала как один человек для завоевания своей независимости и для отделения себя от метрополии. Дон-Педро, 7 сентября 1821 года, торжественно объявил независимость Бразилии, a она признала его в свою очередь императором; немедленно созвано было собрание, чтобы дать новой империи конституцию. […]
Хостинг картинок yapx.ru После многих войн, Португалия признала независимость Бразилии, 29 августа 1825 года, трактатом, заключенным в Лиссабоне, при посредничестве Англии.
Вместо того, чтобы заняться окончательным усмирением волновавшихся умов, дон-Педро вступил в войну с Монтевидео, продолжавшуюся два года без всякого успеха. Для неё сделан был огромный долг, и бывшая популярность императора уменьшалась с каждым днем.
Конституция, данная доном-Педро, основана на либеральных и демократических началах. Император откладывал, насколько мог, сознание камер; но пришло время, когда долее отлагать стало невозможным, и в 1827 году первое законодательное собрание было, наконец, созвано, a с ним явились представители всех возможных партий и революционных начал. С этого времени началась борьба, окончившаяся только с царствованием дона-Педро. Он не хотел уступить, поддерживал португальскую партию и, наконец, отказался от престола в пользу своего сына (7 апреля 1831 года) и удалился в Европу […]. Либеральная партия торжествовала; но замечательно то, что не было ни одной попытки изменить монархическую форму правления… Однако имя Иоанна VI, начертанное на обелиске публичного сада, завело меня слишком далеко и совершенно в сторону.
Из сада мы пошли за город. Окрестные виды много напоминали Сингапур, но уже в нас самих была большая перемена. Там мы, еще не утомленные разнообразными красотами тропической природы, смотрели на все с увлечением, с восхищением, старались запомнить всякий холмик, украшенный пальмами, или тростниковую хижину, скрывающуюся между листьями банана; там мы засматривались на блестящую листву мангу и мускатного дерева, в зелени которых мелькала красная черепичная крыша какого-нибудь бедного домика; от нашего жадного внимания не ускользало ничто. Но теперь мы были утомлены и пресыщены. Холмообразная местность, окружающая Бахию, не уступает в красоте окрестностям Сингапура; живописные домики, разбросанные там и сям, полуразвалившиеся ограды, прикрытые цветами вьющимися растениями, заманчивые тропинки, исчезающие в чаще густой и блестящей зелени; но расстилавшаяся перед нашими глазами прекрасная панорама находила в нас самых неблагодарных зрителей… Промелькнет с одного кустика на другой колибри, и на нее мы обращали столько же внимания, сколько в России на воробья, чиликающего на плетне.
Порядочно утомившись, мы возвратились к городу. […] Нам попались только одни носилки; надо было достать другие, но на широкой площади не было их видно. Мимикою объяснили мы неграм, что нельзя же одному сидеть в носилках, a другому идти пешком. Негр, у которого черная физиономия напоминала образованием своей челюсти и зубов дикую кошку, замахал руками и закричал громким, каким-то потрясающим голосом: «Эбе, эбе, эбе», что, вероятно, имело магическую силу, потому что ему откликнулось сейчас же, где-то издали, другое «эбе», и показались носилки, которые два негра на рысях несли к нам. Нас пронесли чрез весь верхний город; [на улицах] были прехорошенькие фонтаны, мраморные и бронзовые, с различными фигурами, с тритонами, раковинами, музами, решетками и т. п. Странно, что в таком городе, как Бахия, где, как кажется, уже давно не строили никаких монументальных зданий и довольствуются стариною, впрочем, очень живописною, обратили особенное внимание на щегольство фонтанами. В Рио-Жанейро нет ни одного такого красивого фонтана, как на площадях Бахии.
На другой день мы послали нанять экипаж, a сами уселись у окна довольно чистенькой гостиницы, кажется, самой лучшей в Бахии. […] Кучер-негр искусно вез нас по узеньким закоулкам нижнего города, с беспрестанными поворотами; лошади скакали в галоп, коляска была покойна и бич щелкал чуть не с музыкальностью. Некоторые улицы были так узки, что встречавшиеся негры должны были прятаться за двери в ниши, чтобы пропустить нас. Мы ехали к Бомфину, той белой церкви, которая видима была с рейда на оконечности зеленевшего мыса. Нижний город вытянулся под конец в одну улицу, с маленькими домиками с одной стороны и морем с другой. Над бедными домиками высились скалы, тоже застроенные всюду, где только можно было поместиться; туда вели тропинки и ступеньки лестниц украшенных зеленью, которая пробивается везде. Между городом и мысом шло предместье, где было много дач, напоминавших рио-жанейрские; дальше пошли сады, потом совсем необработанные пространства с купами пальм, рощами мангу, на которых зрел них сочный плод, очень ароматический и вкусный, но ешь его с недоверием, так же как и превосходные апельсины без семечек. В Бахии с досадой смотришь на кучи нагроможденных друг на друга корзинок с разными плодами. Чтобы сесть спокойно апельсин или мангу надо пойти в гостиницу, спросить кусок бифштексу, съесть его, запить стаканом красного вина, потом уже приниматься за апельсин, который снова надобно залить рюмкою коньяку и чашкою крепкого кофе. Только совершив всю эту сложную операцию, собственно для апельсина или мангу, не боишься схватить какую-нибудь желтую лихорадку или дизентерию.
Бомфин — старинная церковь, в которой несколько раз в год бывают религиозные процессии. В ней замечательны два висящие друг против друга образа; на одном изображена смерть праведного, a на другом — грешника. У постели праведного стоит католический монах и какой-то господин во французском кафтане; на лице праведного изображается удовольствие; он как будто рад, что умирает; дьявол в печали и злости и спрятался почему-то под стул. Совершенно другая сцена происходит на противоположной картине: лице умирающего изображает кислую улыбку, ложе его окружают черти, с самыми веселыми лицами; одни из них с колодами карт; трефовый король упал на пол; монах с ужасом бежит из комнаты, наполненной, вероятно, смрадом. О работе этих назидательных образчиков нечего и говорить. С террасы церкви открывается, кажется, лучший в Бахии вид; вес город с громоздящимися по скалам зданиями, с украшающею его каменные стены и обрывы зеленью, виден на заднем плане, составляя живописную декорацию, к которой шла покрытая пальмовыми лесами и садами долина, волнующаяся зеленью различных пород дерев; слева сады окаймляли собою зеленое озеро, на берегу которого виднелись холмы, сады, здания… Между резкими подробностями ближайших дерев виднелись черепичные крыши домов, их желтые стены, бесчисленные окна без стекол, негры выглядывающие отовсюду, вывешенное белье на веревке, привязанной к какой-нибудь живописной пальме и проч. Мы нагулялись вдоволь по обрывам и поросшим высокою травою садам […] Предместье Виктория состоит все из хорошеньких дач, потонувших в зелени великолепных садов, Редко случалось мне видеть столько красивых цветов, как здесь. Da Graça смотрит на холмообразную местность, спускающуюся обрывом к морю; каждый холм спорит здесь с другим в красоте своей зеленой одежды.
В городе нас ожидало много удивительного. Встречаем какого-то кавалера в малиновой, вышитой серебром мантии и в маске: что это за шалун? подумали мы… Но потом встречавшиеся на каждом перекрестке замаскированные фигуры заставили бы предполагать слишком много шалунов в городе. Маски собирались целыми поездами, сопровождаемые народом, и наполняли улицы… На здешних улицах, с средневековыми зданиями, не очень удивительно было видеть рыцарей, испанских грандов, астрологов и полишинелей. Носилки и бархатные мантии очень шли к этим домам и улицам, в которых толпились негры; слупи в ливреях, духовенство в красивых рясах и красных чулках, негритянки в чалмах и пестрых платках так же были похожи на костюмированных, как и те, которые надевали на лица уродливые маски. Был действительно маскарад, по случаю какого-то праздника. Как в Рио, так и здесь, на каждом перекрестке летели букеты ракет, петард и римских свеч; из часовен и церквей тянулись процессии; по улицам разъезжали маски с музыкантами и различными погремушками; один мальчишка-негр, не имея денег на покупку костюма, вымазал себе черную физиономию белого краскою; какой-то шутник нарядился женщиной и бежал в одной рубашке по улице, a костюмированный лакеем, с юбкою в руках, ловил бежавшую от него барыню. Большинство масок были верхом: между масками была летучая мышь, державшая все время обе руки кверху для того, чтобы приделанные к ним крылья производили свой эффект; с летучею мышью скакали генералы, гранды, монахи и т. д.
Из окна кофейни, выходящей на театральную площадь, любовались мы этою толпою. Крик, шум, музыка, ракеты, все это мешалось и перебивало одно другое; толпа пестрела, жужжала и кишела, как муравейник, который вдруг раскопали палкою. Наступившая темнота, после роскошного вечера, дала возможность показаться всем костюмированным в более эффектном виде; они зажгли факелы; из окон полились каскады огня; огненные тучи рисовались в небе от летавших беспрерывно ракет. Последнее впечатление, вынесенное мною из Бахии, было довольно странное: узкие улицы с старинными почерневшими от времени домами, со стенами монастырей и их разнообразными, оригинальными колокольнями; бесчисленные окна, наполненные выглядывавшими оттуда головами, из которых на одну белую приходились пять разнообразных черных, — все это мешалось с пестротою замаскированных, с шумом и жужжанием двигавшейся толпы казалось, будто здесь постоянно только и делают что наряжаются. И вероятно в воспоминании моем я не буду в силах отделить физиономии оригинальных улиц Бахии от наполнявших, их верховых и пеших замаскированных фигур…
Бахия, по величине своей, есть второй город империи; она основана в 1549 году, прежде Рио-Жанейро; в ней до 1763 г. была резиденция губернатора португальских колоний. Она может также в свою очередь выставить многое, чтоб получить право называться современным городом, хотя на нем и лежит печать такой древности, такой старомодности, что все новое совершенно исчезает в массе старого. Так в старинных домах, например, можно встретить современную мебель, но она едва заметна среди огромных и толстых старинных комодов, уродливых шкапов и неудобных стульев, к которым, впрочем, питаешь уважение за их долговечность. Старая мебель поросла слоем пыли; местами, на стенах, паутина так окрепла и сплотилась, что муха не вязнет в ней. На люстрах надеты чехлы, почерневшие от времени, похожие на чехлы в комнате Плюшкина и напоминающие собою коконы шелковичных червей, a половая щетка, пытавшаяся когда-то привести все в порядок, как будто в бессилии стоит с кучею сора у двери. Среди этой старины, пыли и хлама, вы найдете множество потаенных ящиков с фамильными бриллиантами и золотом, которое накоплено предусмотрительным прадедушкой. Бахия гордится своими алмазными копями, находящимися от города в пяти днях езды. […]

Переход наш от Бахии до Плимута можно назвать самым благополучным. Погода была постоянно теплая, и дули ровные пассаты, штилей почти не было, и мы на тридцать восьмой день уже стояли на якоре у Плимута. Вместе с «Рындою», который встретили в Плимуте, мы пошли в Шербург, куда за несколько дней пришел «Пластун», и разрозненная эскадра соединилась снова. Скоро и Копенгаген мелькнул мимо нас, и все, довольные и веселые, плыли мы по Балтийскому морю, надеясь дня через два увидеть Кронштадт.
Настало 18 августа. Был серенький день, и ровный, довольно свежий ветер гнал нас до 10 узлов в час. Еще накануне был отдан сигнал: «Вместе время привести судно в прядок», что означало конец ученьям и работам. Мыли, чистили, красили, желая явиться домой как можно в более веселом и красивом виде. Пластун обгонял оба корвета, так что должен был убавить парусов. «Что такое сделалось с Пластуном?» говорили мы, смотря на грациозные формы клипера; мы не думали, что этот ход будет его последним движением… Мы сидели внизу и были вдруг поражены странным голосом капитана, крикнувшего: «Прикажите свистать всех наверх!» Обыкновенно в этой команде слышится что-то призывное и оживляющее, но на этот раз в ней послышалось что-то лихорадочное, странное. Мы едва успели переглянуться в недоумении, как сбежал вниз кантонист (Прокопов) и голосом, полным внутреннего волнения, проговорил: «“Пластуна” взорвало»… Мы бросились наверх. «Пластун» еще шел… Вся передняя его часть, от грот-мачты, была закрыта массою белого, тяжелого дыма, бригрот в клочках, грот-марсель и брамсель еще стояли… Страшная, незабвенная минута!.. Но не было времени ужасаться или молиться; каждого из нас призывал долг — долг скорой помощи. Первый понял это наш капитан, и громкий его голос наэлектризовал людей. готовых броситься, казалось, за борт, чтобы подать помощь погибавшим товарищам. Мы в один момент спустились, едва положили руль на борт: все бросились на другую сторону, чтобы не потерять даже минуты; но «Пластуна» уже не было… Дым, непроницаемый, тяжелый, поднялся от воды, поверхность которой грозно клокотала, мы увидали на обломках дерев, на всплывших койках людей, по временам скрываемых волнением.
Хостинг картинок yapx.ru

«Новик», спустившись быстро, подошел к месту катастрофы и с невообразимою быстротою сбросил все шлюпки, в которые кинулись все, кому следовало быть на них… Около часа плавали по роковому месту. С радостным биением сердца видели мы в трубу, как вырывали у моря его жертвы. «Новик» благодарил Бога, что ему удалось спасти двадцать пять товарищей, с которыми делил, в продолжение трех лет, время, труды, радости и опасности. Когда перевязывали раненых и оттирали вытащенных из воды, раздавалась панихида за упокой погибших.
На «Рынду» привезено было девять человек: семидесяти не удалось увидать родины, бывшей так близко, не удалось испытать чувства радости оконченного дела, отравленного и для нас, лишившихся стольких товарищей…
Так печально окончил свою карьеру «Пластун», оставивший в сердцах служивших на нем не одно отрадное воспоминание.
23 августа мы стояли на кронштадтском рейде… но грустно и тяжело было нам ступить на родную землю.
Tags: Вышеславцев, путешествия
Subscribe

Posts from This Journal “Вышеславцев” Tag

  • Вышеславцев в Южной Америке (5)

    (Продолжение. Начало — по метке « Вышеславцев») На другой день мы поехали в Тижуко. Надо было перевалиться через хребет гор,…

  • Вышеславцев в Южной Америке (4)

    (Продолжение. Начало — по метке « Вышеславцев») «В Монтевидео мы прожили еще две недели. Познакомившись во многих домах,…

  • Вышеславцев в Южной Америке (3)

    (Продолжение. Начало — по метке « Вышеславцев») На пароходе, который мы давно оставили, все разбрелись по постелям, чему…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments