Top.Mail.Ru
? ?
Умблоо
Умблоо
«Дети до шестнадцати» Никольского с картинками Перцова 
15-авг-2016 02:56 pm
Лалаи

Повесть Железникова «Каждый мечтает о собаке» печаталась в «Пионере» весною 1966 года, а осенью, в номерах 9-10, там же шла повесть Бориса Никольского «Дети до шестнадцати» — тоже с рисунками В.Перцова. Борис Никольский (1931-2011), будущий главред перестроечной «Невы», к тому времени писал в основном об армии (и печатался в «Юности», «Смене», чуть-чуть и в «Пионере»). Железникову его тогдашние вещи, конечно, сильно уступают, но «Дети до шестнадцати» — повесть хорошая и довольно необычная. Читал (и перечитывал) я её в той же подшивке журнала, что и «Каждый мечтает о собаке» - и не мог не сравнивать.

Главный герой (и повествователь) у Никольского — ленинградский подросток, года на полтора старше героя Железникова, но куда зауряднее, если можно так выразиться. Чёткого сюжета нет — просто несколько месяцев из жизни этого Кольки; а темы три — история развала дворовой компании, отношения героя с отцом и «большая наука».
Дворовая компания — шесть ребят от тринадцати до шестнадцати лет, одна девочка — описана лучше и убедительнее, чем мне где-либо попадалось. Пожалуй, именно за счёт того, что она — «никакая». Это не «тимуровская» или «крапивинская» команда, сплочённая общим делом или общими интересами: просто довольно разные подростки из разных слоёв, тусующиеся в одном дворе. Один-единственный раз за повесть они пытаются провести «совместное мероприятие» — поход в духе обычных школьных повестей (и советов «Пионера» за текущий год), но и оно разваливается, не начавшись. В общем-то, ребята даже не друзья — приятели, которым периодически не о чем даже поговорить друг с другом. Кто-то с кем-то дружит внутри компании, кто-то кого-то, наоборот, недолюбливает. Но для всех них это — образ жизни совершенно естественный и «само собой разумеющийся», а взрослым непонятный. Я сам двенадцатью годами позже жил именно в такой дворовой компании, и с поправками на реалии времени всё в повести было очень узнаваемо.
В школьных повестях мальчишкам положено драться — здесь одна-две драки начинаются было, но гаснет, не развернувшись. Зато есть не слишком обильная выпивка, мелкое домашнее воровство и улично-транспортное хулиганство, есть дворовый картёж. Тоже по опыту свидетельствую, что описан он совершенно достоверно — это как раз та будничная игра с умеренным азартом, без германновских страстей, без проигрывания чужих денег, прежде всего — от нечего делать, и всё же выливающаяся в очень большое напряжение и неожиданные повороты в отношениях.

Рядом с компанией мелькают, а изредка взаимодействуют, немногочисленные взрослые — родственники и знакомые родственников, довольно разные и выразительные, хотя каждому отведено очень мало текста. Для героя почти все они — совершенно фоновые фигуры, разве что знаменитый футболист на одну главу завладевает его вниманием, — и то, в общем, без особых последствий.

Так же неярко, но вполне правдоподобно выглядит в повести положенная подростковым жанром «первая любовь» — или то, что герой за неё принимает. Чувство, в котором больше всего растерянности, ревности и непонимания, как себя вести (героиня, что показательно, если и интересуется мальчиками, то не принадлежащими к дворовой компании, которая — для другого времяпрепровождения). И гаснет это чувство так же незаметно, как возникает.

Компания к концу повести разваливается: кто-то слишком вырос, кто-то переехал, у кого-то возникли «внешние» интересы. Тоже — без драм, без клятв, естественное взаимоотдаление, как обычно и бывает.

Как герой в эту компанию попадает — не показано, а вот почему — из повести совершенно ясно. В школе ему скучно, это вполне себе отбывание повинности, не заслуживающей внимания; школьно-пионерско-комсомольский официоз показан в единственной сцене вполне фальшивым и формальным, и для Кольки эта фальшь совершенно очевидна. А дома… вот тут начинаются сразу и вторая, и третья тема повести.


Герой — единственный сын, живёт с отцом. Что сталось с матерью — умерла она или развелись, — внятно, кажется, не говорится, скорее умерла; в семье о ней не говорят, это явно запретная тема, как и некоторые другие (точно так же ни словом не упоминают о войне и блокаде, например). А отец с сыном отчаянно друг друга любят — и отчаянно не умеют общаться. И это неумение настолько тягостно, что уж лучше двор и компания, где такое же неумение не так обидно: все такие же, и никто особо не близок.

Отец героя — увлечённый учёный, вполне классический герой шестидесятых, только что биолог, а не физик (биологом и большим учёным как раз в той же области, кстати, был брат-близнец автора, Н.Никольский, будущий академик). Сын им гордится, хвастается, одновременно ревнуя отца к работе. Но самому ему вся эта биология явно неинтересна — отец разочарован, но увлечь сына наукой не умеет.

А вот что Кольке интересно (и составляет, пожалуй, главную интригу повести) — это то, как работа отца сказалась и сказывается на отцовской (и опосредованно на его собственной) жизни: какие у отца складываются отношения с другими взрослыми. Как раз об этом отец с ним разговаривать упорно не хочет (ещё одна запретная тема) — а сын многое подмечает и пытается разобраться. Прорыв тут происходит только к концу повести — и именно он даёт надежду, что отношения между этими двоими как-то наладятся.
Это — задний план всей повести, второй слой: не «о подростках», а «об учёных и науке». Его сюжет и герои тоже достаточно знакомы и по тогдашним, и особенно по позднейшим «взрослым» романам и фильмам. Мудрый Наставник, талантливый, но попавший в очередную кампанию под раздачу профессор; его Верный Ученик (отец героя) и Ученик-Предатель; коллега и подруга Верного Ученика, самая младшая из всех. И разработка Смелой Гипотезы, чреватой Важным Открытием. Со всеми ними, кроме уже покойного профессора, Колька сталкивается лично и пытается понять, почему эти люди друг с другом обращаются так, как обращаются.

Переломный момент в повести — когда Подруга Отца рассказывает, наконец, герою историю о наставнике, учениках и предательстве. Кстати, эта женщина (их, по сути, всего две в повести, вторая — девочка из компании) — едва ли не самый симпатичный персонаж во всей истории: умная, резкая и честная, но не обозлённая. Герою она страшно нравится — просто потому, что принимает его всерьёз и общается, в общем, на равных и уважительно. Она при этом явно влюблена в старшего товарища, отца героя, который старается этого не замечать (потому что чувства мешают работе) — и тут в конце концов уже Колька (в противоположность герою Железникова, ревновавшему мать), начинает их чуть ли не сватать.

Между прочим, именно эта женщина выдаёт по ходу дела слово «дерьмо», совершенно немыслимое в детском советском журнале ни за десять лет до того, ни через десять лет, в семидесятых…
И в целом эта сюжетная линия — «научная» была бы вполне банальной, если бы не устроенный Никольским поворот в конце. Смелая гипотеза Мудрого Наставника оказывается-таки ошибочной, и признать это и исправлять дело предстоит Верному Ученику, отцу героя. И именно тут, в пору едва ли не самого большого разочарования (накладывающегося к тому же на болезнь), у него начинает получаться разговаривать с сыном — пусть не на равных, пусть всё ещё поучающе, но всё-таки как с понимающим и почти взрослым человеком. Как раз тогда, когда сын научился обходиться без ставшей ему чужой дворовой компании.
В целом, повторюсь, Никольский очень хорошо выдерживает достоверность и показываемых картин, и взаимоотношений героев — прежде всего за счёт будничности всего описанного в повести (вся положенная «научная романтика» остаётся за кадром, в разговорах и пересказах, и это явно идёт повести на пользу). А столь достоверного описания дворовой компании мне, кажется, вообще не попадалось…

Перцовские рисунки здесь совсем другие, чем в «каждый мечтает о собаке» — не тонкими линиями, а крупными пятнами. Мне они нравятся меньше, но всё равно по душе. Хотя в этом стиле тогда иллюстраций было много, а для самого Перцова, по воспоминаниям, это была совершенно проходная работа.
Комментарии 
15-авг-2016 02:33 pm
Хорошие рисунки, очень плотные и динамичные. Что бы там сам Перцов ни думал, но тут схвачен нерв повести: клаустрофобия и напряжённые попытки вырваться из замкнутого пространства.
Я эти рисунки помню с 1974 года, когда в макулатуре мне попался рваный журнал. Повесть я не запомнил, а вот рисунки - до сих пор.
И хорошо, что Перцов менял манеру от автора к автору. Железниковская каллиграфия была бы тут неуместна, дисгармонировала бы с текстом.
15-авг-2016 02:49 pm
Да. Плотность и у более позднего, "цветного" Перцова сохранилась, но, по-моему, он стал однообразнее, чем "чёрно-белый".
15-авг-2016 03:54 pm
Такое у художников бывает в случаях "технической востребованности".
Когда художника воспринимают, как умелого практика, но не интересуются им, как собственно художником, он начинает тиражировать приём.
Кроме того, заказчикм-эксперты, как правило, негативно воспринимают разноообразие стилей у одного художника и предпочитают "верняк", толкая к повторениям.
15-авг-2016 03:58 pm
Да - вот что приятно в "Пионере" второй половины 60-х, это то, что там разнообразие явно не порицалось, и некоторые тамошние художники (не все, конечно) очень по-разному иллюстрировали разные вещи.
15-авг-2016 07:29 pm
Журналы 60-х вообще меня удивляли разнообьращием и остроумием оформления. Я в школьные годы специально ходил в библиотеки, в читальные залы, листать подшивки.
15-авг-2016 07:51 pm
А мы со знакомых старые журналы собирали - в разных семьях выписывали разные, а потом менялись, иногда через десять лет.
15-авг-2016 08:29 pm
Ну, в моём окружении не было людей, которые что-нибудь читали и, тем более, выписывали журналы. Поэтому я обходился библиотеками и свалками макулатуры.
15-авг-2016 08:37 pm
Библиотеки я тоже любил, конечно.
15-авг-2016 09:04 pm
Я был записан в пять, если не считать школьной, где я всё, вплоть до "Я часто думаю о Пирошке" Хуго Хартунга, прочитал к восьмому классу. В виде исключения, по рекомендации районной библиотеки, меня записали даже в областную, куда школьников не пускали.
15-авг-2016 09:29 pm
У меня только три было.
16-авг-2016 01:20 pm
хорошие рисунки, но мне почему-то в них мерещится нечто тревожное и неприятное... м-ммм... нечто отдалённо схожее было в иллюстрациях Ники Гольц к повести Крюса "Тим Талер, или Проданный смех". Аура. Только Гольц ауру тщательно отрисовывала, а тут она как бы... сама складывается, сползается, как туман какой-то.

16-авг-2016 01:25 pm
Тревожного там в повести много, так что оно на месте. Хотя в целом вещь не мрачная, по-моему. А распределение чёрного и белого на рисунках правда похоже немного.