Плавание Литке на «Сенявине». Снова Каролины и обратный путь
(Окончание. Начало см. по метке «Литке»)
О-ва Палау
От Камчатки «Сенявин» собрался в обратный путь через Филиппины, но время ещё оставалось, и по дороге Литке решил ещё раз пройти через Каролины — где обследовал ещё несколько новых островов и вновь посетил некоторые уже знакомые.
«Это была коралловая группа, окруженная весьма опасным рифом. Спустясь вдоль южной ее стороны, были мы скоро встречены двумя лодками. Между островитянами отличался один русыми волосами и необыкновенной, по сравнению с другими, белизной тела; он удивил нас, спросив на чистом английском языке позволения взойти на судно. Это был английский матрос Вильям Флойд, оставшийся здесь с одного китоловного судна. Он усердно просил, чтобы мы его взяли с собой, в чем, натурально, ему не было отказано. Он был засыпан вопросами, на которые на первый раз отвечал только просьбой, чтобы его скорей приказали выбрить, остричь, вымыть и одеть. Впоследствии сообщил он нам много любопытных сведений о народе, с которым жил два года.
Между тем установилась довольно деятельная торговля с жителями, впрочем, не весьма богато снабженными. Один только решился взойти на шлюп: прочих устрашило наше многолюдство, а Флойд был слишком занят собой и новым неожиданным своим положением, чтобы много их уговаривать. Старые наши приятели были смелее.
Открытая нами группа была Муриллё; я полагал найти в этом месте Фалаллу (здесь выговаривали все Фанану); но она лежит несколько миль западнее. Группа Муриллё состоит из 9 островов, из которых главные: Муриллё, Руа и Наморус. Окружающий ее риф не имеет правильной формы, на подветренной стороне большая его часть – подводная и отличается только зеленоватым цветом воды; встретив такой риф ночью, нельзя ожидать никакого спасения. У острова Руа на южной стороне есть проход и для больших судов, и потому в лагуне нашлось бы, вероятно, якорное место. Жители занимают только наветренные острова; в SW же угол группы ездят только ловить рыбу.
Обогнув западную оконечность группы, легли мы на север. […] Из многих выходивших к нам лодок не было ни одной под парусами по причине какого-то праздника, в который употребление парусов воспрещается. Мы весьма медленно подвигались вдоль рифа и потому имели довольно времени заняться с островитянами. Мы нашли их во всем подобными жителям Оноуна. В сношении с ними не видели мы большой пользы от нашего англичанина, даже со стороны языка, потому что и на это нужна некоторая толковость и просвещение. Многие понятия выучил он их выражать по-английски и соответствующих слов на их языке не знал, так, например, он с забавным простосердечием уверял, что “хорошо” на их языке “good”, нимало не подозревая, что они это слово переняли у него. Несколько человек очень весело беседовали у меня в каюте и сообщили мне многие географические подробности относительно их архипелага, между тем как другие променивали нам кокосы и рыбу, которых имели большой запас. Перед заходом солнца все нас оставили.»
«Уже стало смеркаться, когда мы к нему [острову Оноуну] приблизились, что, однако, не помешало двум лодкам к нам выйти. Мы нашли в них несколько старых знакомых, в том числе просвещенного Суккизёма. Кроме оставшихся смотреть за лодками, все взошли на судно и скоро изъявили желание остаться у нас ночевать, на что я, к заметному их неудовольствию, не мог согласиться. Они не думали скоро нас оставить; сначала расположились беседовать на палубе, а увидев пляску наших матросов, и сами расплясались и распелись. Мы увидели при этом два рода их пляски: во-первых, садятся в кружок, начинают бить такт ладонями по лядвеям и потом затягивают довольно однообразную песню, в продолжение которой беспрестанно бьют такт то ладонями, то в сгиб локтя. По временам один или двое встают и, не сходя с места, делают разные пантомимы руками и тазовой костью, как мы прежде видели у Намолука. Иногда бьют так двумя кокосовыми листьями. Или становятся во фронт и делают разные пантомимы руками и головой, подобно тому, как изображено в разных местах путешествий Кука. Нам удалось сбыть их с рук не прежде, чем мы стали нуждаться в покое. Мы приглашали их к себе на другой день, прося привести и жен своих.[…] Мы находились еще милях в 3-х или 4-х (2 декабря) под ветром острова Оноун, когда нас встретило до 10 лодок, с которыми мы по обыкновению вступили в мену, но в ожидании получить столько же рыбы, как весной, ошиблись, потому что лодки еще не возвращались с ловли. Кокосов было довольно, также немного кур и хлебных плодов. Супруги их не поняли или не смели принять нашего приглашения.»
«Мы подошли к Фарройлапу 4 декабря. И здесь встретило нас несколько старых знакомых, но мы тщетно ожидали нашего интересного друга Алаберто: его не было, и, к большому сожалению, не могли мы и другим объяснить, о ком спрашиваем. Алаберто никто не знал, чем подтвердилась прежняя наша догадка, что это не природное его имя. Хотя фарройлапцы приехали к нам по-прежнему с пустыми руками и желудками, но это не препятствовало им веселиться у нас от чистого сердца, и нам, как и всегда, стоило труда упросить их ехать домой.
[…] поутру увидели Улеай. Обойдя группу с востока, легли мы против гавани в дрейф. Тапелигар, Аман и все почти старые приятели нас встретили. Аман с лодки своей изо всех сил кричал: “Маулик Улеай!” [“Друг улеайцев!”] Все изъявляли радость нас видеть – истинную или притворную, – старались объяснить нам, как мы хорошо сделали, что, сходив в Россию, опять воротились к ним: “Фрагатта Фарак”, “Руссиа”, “Фарак Улеай”, “Маулик, Маулик” и т. п. Разумеется, что за такие объяснения каждый ожидал благодарности, хотя сами они все приехали с пустыми руками; была, правда, отправлена лодка за кокосами, но мы ее не дождались. Многие просили теперь сигарок, чего мы прежде здесь не заметили. Между прочими, встретили мы здесь одного тамола, которого видели весной у Элато и который сказывал, что тамол Оралитау, виденный нами в Гуахане, возвратился оттуда на родину. В отсутствие наше старец Роуа умер; ему наследовал брат его Роуамён, находившийся теперь в Намурреке. Тапелигар ходил на Фаис и Могмог, а Аман – на Фаррайлап. Первый уверял, что, расставшись со мной, со скуки отправился в путь в надежде где-нибудь со мной встретиться, что когда показалось наше судно, то жена его со слезами просилась к “капитал Лицке”, который, верно, подарит ей “лю-жешь” (бусы). Столь явно хитрого притворства, чтобы выманить несколько подарков, нам не случалось встречать между другими каролинцами. Вообще нашли мы здесь гораздо больше завистливости и недоброжелательства, чем в других местах; что дашь одному, того, конечно, потребуют и все другие. Воровство только на Улеае и ближайших к нему группах известно было. Теперь покусился один из приятелей украсть топор, который, однако, был вовремя отнят. Не будучи обскурантом, можно, кажется, установить правило, что чем более дикие имеют сношение с просвещенными, тем они делаются хуже. Знакомясь с ними, узнают они роскошь и новые нужды; а за влечением удовлетворить их следует полная свита пороков. И улеайцы в этом смысле скоро могут стать на одинаковой степени просвещения с единоплеменниками своими с островов Паллы (Palaos), если не удержатся своею малочисленностью.
Окончив наблюдения, для которых мы сюда приходили, спешили мы продолжать путь, но приятели наши никак не хотели нас оставить. Тапелигар уверял, что уже слишком далеко от земли и что он утонет, если оставит шлюп. Я его немного смутил вопросом: как он не утонул, ходивши на Фаис, над чем другие от всего сердца стали смеяться, между тем как он старался выпутаться, уверяя, что тогда имел большую лодку. Когда уже все нас оставили, две лодки, как будто нарочно для того, чтобы обнаружить притворство Тапелигара, следовали за нами со смехом и криком почти до тех пор, пока остров скрылся из виду; наконец, прокричав несколько раз “а лиос, капитал!” (a Dios, Capitan), поворотили домой.
Руководствуясь собранными в разных местах сведениями о положении острова Фаис, расположили мы теперь путь свой так, чтобы не миновать его, и на рассвете 8 декабря увидели его именно там, где ожидали. Первая вышедшая к нам лодка была маленькая, с двумя только гребцами; она уцепилась за спущенную ей веревку, но неудачно: опрокинулась и совершенно изломалась. Держась кое-как на ней, гребцы махали поднятыми кверху веслами, давая тем знак другим лодкам, которые, однако, не могли их видеть, и потому мы послали за ними свою шлюпку и привезли к себе и людей и лодку. Между тем подошли к нам 4 или 5 других, больших, лодок, на одну из которых положили изломанную и отправили на берег. Островитяне охотно всходили на шлюп, и когда мы передали им поклоны от улеайских их знакомцев, то они сделались совершенными нам приятелями. Весьма пристойный и любезный старик, по имени Тимай, отрекомендовался нам одним из двух главных старшин на острове. Большую лодку его при повороте шлюпа повредило; сказав, что его “фрагатта лиос”, он очень спокойно отправил ее на берег, приказав другой за собой приехать. Немного спустя половина компании отправилась на оставшейся; и Тимай с дюжиной других расположился у нас на весь день, как дома. Они были очень веселы и пристойны; ели со вкусом, пели и плясали. Между ними был одинулеаец, старшина с острова Улимирая, который с нами особенно подружился, потому что мы пришли с его родины. […] К вечеру пришла за Тимаем лодка, которая привезла нам довольно много плодов. Прощаясь, Тимай обнадеживал меня визитом на следующее утро; и когда я ему сказал, что мы будем уже далеко, что идем в Могмог, Манилу и Россию, то он просил, чтобы я, по крайней мере, опять “фарак Фаис пипи нган” (приезжай в Фаис смотреть меня). Все его спутники тоже повторили: “Фарак Руссиа, фарак Фаис, пипи тараман Фаис, тараман Руссиа, пипи робут Фаис, маулик тараман Руссиа” (Поезжай в Россию, приезжай в Фаис смотреть людей фаисских, люди русские смотреть жен фаисских, добрые люди русские). В объяснениях этих видно было чистосердечие, да они имели причину быть нами довольными, ибо каждый отправился щедро одаренным.
В жителях Фаиса не заметили мы никакой разницы с другими. Что между ними было более малорослых, должно, может быть, приписать случаю. Лодки их, разрисовка тела – точно такие же. Язык несколько отличный, и англичанин наш почти вовсе не мог с ними объясняться, частью, может быть, от примеси чужих слов. Слово “лиос” (Dios) и здесь в общем употреблении и принято совершенно в смысле их природного слова “маттай”. Сломает ли лодку, умрет ли кто, болит ли голова, – все это значит “лиос”, и, наконец, прощаясь, также кричат “лиос”. Все без исключения знают испанские названия первых трех иди четырех чисел, выговаривая: ул, лос, трес, уатру, а один считал до десяти, но после четырех так, что почти ничего разобрать нельзя было. Все почти требовали табаку, но курили у нас немногие. Фаисцы не столь искусные мореходы, как восточные их соседи, что можно было видеть уже из неловкого управления лодками. Из остававшихся на шлюпе многих укачало при весьма слабой качке. Они никогда не ходят на восточные острова, а только на Могмог, Зап, Нголи, Сороль, Ламониур и Паллы. Они хвалили жителей всех этих мест, кроме Паллы, которые не нравятся им потому, что ходят совершенно нагие. На этих островах, говорили они, разведено теперь много табаку.»
Кусаие
«Две или три лодки давно уже нас преследовали. Островитяне посетили нас большой толпой, как только описные работы позволили нам остановиться для их принятия. Мы узнали, что имеем перед собой группу Могмог, на которой отец Кантова столетие назад основал миссию, и распознали все острова, о которых он упоминает. Островитяне дают группе этой общее название Улюфый (“ф” выговаривается, как английское “th” в слове “the”).» [Чуть ниже Литке поясняет: «Отец Хуан Антонио Кантова, живший на Гуахане, познакомился с каролинцами, занесенными в 1721 году на берега этого острова, и получил от них подробные сведения как о положении этих островов, так и о правлении и обычаях, там существующих. В следующем же году Кантова посетил эти острова и с тех пор неоднократно повторял апостольские свои посещения – с каким успехом, неизвестно; наконец, в 1731 году основал постоянную миссию на острове Фалалепе (группа Улюфый), но вскоре был убит на соседнем острове Могмоге, чем и пресеклись сношения испанцев с Каролинскими островами.»]
«Гости наши были, как всегда, любезны и пристойны, по обыкновению каждый избрал кого-нибудь исключительным своим приятелем и заключал союз этот, схватясь с ним палец за палец и потянув сильно в противоположные стороны. Здесь больше, чем во всех других местах, просили “тавахо” (tabago, выговаривается “тавахо”). Не со времен ли Кантовы познакомились жители Могмога с этим зельем? И не через них ли узнали другие употребление его? Замечание о неопытности фаисцев в мореходстве относится также и к здешним островитянам. Они весьма неловко управлялись со своими лодками и, приставая к шлюпу, одну едва не разбили, и, что еще необыкновеннее, все чрезвычайно перетрусили. Мы заметили между ними лодки двух родов: одни совершенно подобные улеайским, вероятно, там купленные, другие гораздо худшей работы с поднятыми кверху оконечностями. Впрочем, управление теми и другими одинаково.
Некоторые физиономии отличались от улеайских: широкие, вздернутые кверху носы, и губы толще. Чуб завязывают спереди и конец его сбивают; а другие носят два чуба по бокам. На голову, руки и ноги повязывают кокосовые листья так, чтобы концы их торчали во все стороны, как спицы колеса. Насечки на теле точно такие же, как в Улеае.
К заходу солнца гости оставили нас, осыпанные подарками. Один старшина желал остаться ночевать на шлюпе; но я отклонил его желание, сказав, что если ночью поднимется крепкий ветер и шлюп унесет в море, то он должен будет ехать со мной в Россию. Их очень забавляло, что я мог объяснить им это на их языке. […] С раннего утра сегодня вышло к нам несколько лодок: одни из-за NW оконечности, лавируя, нас преследовали и скоро догнали; другие встретили, перебравшись через Северный риф. В числе посетителей было несколько прежних знакомцев. Старшина Элубуот, избравший меня накануне другом, поднес мне связку рыбы с описанным выше знаком в изъявление того, что это приношение дружбе, и нюхая мне сильно руку. В лодке его были 2 черепахи, большая, называемая уоль, и малая – каф; последняя жестоко кусала первую. Гости наши пробеседовали у нас целый день очень весело и пристойно, все замечая и хваля. Более всего удивляли их портреты, и именно то, что, куда бы они ни переходили, портреты следовали за ними глазами и одновременно на всех смотрели. Удивление их было очень естественно, так как и между нами немногие могут это достаточно себе объяснить…»
Дальше Литке даёт общий обзор Каролинских островов — историю открытий и исследования, географию («Каролинский архипелаг состоит из 46 групп, заключающих в себе до 400 островов. В две кампании “Сенявина” описано 26 групп или отдельных островов, из которых 10 или 12 – новое открытие. Архипелаг, кажется, довольно значительный. Не странно ли, что если бы, исключая высокие Юалан, Пыйнипет и Руг, сплотить вместе, кружком, все остальные острова и надеть их на шпиц Петропавловской крепости, то они едва покрыли бы весь Петербург с загородными его домами! Таково строение коралловых островов»), демографию…
«Определение народонаселения здесь, как и везде, затруднительно. Однако и приближенное исчисление не может не быть любопытно, потому что плотность населения здесь столь отлична от других стран», но далее примерно прикидывает по известным ему островам и итожит: «Итак, население всего Каролинского архипелага (кроме Эапа и Паллы) будет до 9000 человек. Население низменных островов кажется с первого взгляда несоразмерно большим, равняясь 5000 человек на одну квадратную милю. Это далеко превосходит населеннейшие части Европы. Но население коралловых островов никак невозможно сравнивать с населением материка. Там по обыкновенному правилу политической арифметики исключаются / на бесплодные и неудобообитаемые места и при всем том принимается, что квадратная миля может прокормить 3000 человек. На коралловых островах нет бесплодных мест. Узенькая полоска, составляющая острова, вся покрыта приносящими плоды растениями. Море плещет в корни кокосовых деревьев, вершины которых, обремененные плодами, часто висят над водой в нескольких саженях от берега. То, что мы назвали бы болотом, является лучшей почвой для разных растений, корни которых дают мучное вещество (Arum Esculentum, A. Macrorhizon, Тасса Pinatifida и пр.). Поэтому разница в содержаниях не так велика. Но если мы присоединим высокие острова, которых на этом пространстве только три известных, то содержание совершенно переменится. Остров Юалан содержит 1/ квадратные мили, Пыйнипет – 6 квадратных миль. Пространство Руга точно неизвестно, оба острова примерно можно положить в полтора раза больше Пыйнипета, то есть равными 9 квадратным милям; все вместе – 16/, а с низменными 17/ квадратных миль, или по 500 человек на квадратную милю, – меньше всех европейских государств, кроме России и Швеции. Это оттого, что на высоких островах один только берег заселен, а внутренние земли – непроходимая дичь.»
Понапе (Пыйнипет)
Затем Литке в третий уже, кажется, раз опровергает гипотезу о том, что жители Каролин происходят от японцев или китайцев: нет уж, по его мнению, они ближе к полинезийцам хотя тоже не во всём:
«Лодки, орудия, даже многие обычаи и обряды не меньше наружного вида каролинцев напоминают островитян восточной Полинезии. Лодки тех и других одинаково долбятся из хлебного дерева, имеют выстрелы с одной стороны, снабжены треугольным рогожным парусом и веслами, имеют одинаковые корму и нос; и если одни украшают лодки свои изображениями резными, то другие – лаком; одни сплочивают по две лодки вместе, чтобы подняли большее число воинов, а другие приспособляют их к дальним путешествиям, то очевидную причину этому различию находим мы в различном направлении, которое приняло их образование. Одни предались исключительно войне, другие – мореплаванию и торговле; у одних господствующая мысль – слава, у других – корысть. От этого и различие в нравах, а может быть, и то примечательное обстоятельство, что каролинцы не знают идолопоклонства, столь общего в других архипелагах. Мирные предприятия их, в которых страсти не участвуют, не могут не быть угодны высшему существу и не нуждаются в кровавых жертвах: успех их зависит от собственного их искусства, и, стало быть, нет надобности им прибегать к кровавым гаданиям для вопрошения судьбы. Одинаковые топоры каменные и из раковин, удочки, тол каролинцев и маро восточных океанийцев, весьма сходные пантомимные пляски, одинаковый способ добывать огонь, печение плодов в земле, сека на Юалане и кава на Таити и других островах, оба приготовляемые из корня перечного растения, – все эти черты сходства неужели случайны? Можно бы привести много других примеров, но, кажется, и этого довольно, чтобы убедиться в происхождении от одного корня народов, о которых говорим. Мы должны только заметить еще, что каролинцы как внешним видом, так и в других отношениях имеют больше сходства с жителями островов Тонга, нежели с островитянами других мест Полинезии. В особых домах, посвященных божествам, на островах Тонга нет безобразных резных идолов; жрецы их не составляют особого сословия, а смешиваются с другими классами; память умерших старшин сохраняется в поколениях, и могилы их почитаются священными; мужья обращаются с женами уважительно, не утруждая их работами; жены отличаются целомудрием и привязанностью к мужьям, оба пола – нравственной чистотой, необыкновенной на островах Товарищества, Сандвичевых и других; в беседах их замечается особенная пристойность и вежливость, – все эти черты различия между островитянами Тонга и другими служат сходством между ними и каролинцами. К этому можно прибавить еще обряды, соблюдаемые при питье кавы на Тонга и сека на Юалане. Подробное исследование их политического состояния, религиозных понятий, преданий, познаний и искусств вернее могло бы привести нас к открытию их происхождения. Но для этого исследования недостает нам до сих пор достаточного основания. Невероятно, чтобы страсть к отдаленным морским путешествиям, часто целыми семействами и без другой причины, как повеселиться на другом острове, чтобы необходимое для этого наблюдение светил, разделение горизонта, наблюдение лунных периодов – невероятно, говорю я, чтобы все это родилось первоначально между народами, рассеянными по коралловым островкам, скудно поддерживающим их существование. Мы убеждаемся, что они должны происходить от народа, пользующегося значительной степенью просвещения, народа торгового, мореходствующего. И тут опять вероятность указывает нам скорее на странствующие индейские [т.е. полинезийские] племена, нежели на домоседлых китайцев и японцев.»
Затем следуют восторги полинезийским искусством мореплавания, и списки известных ему каролинских вождей-тамолов («Называя этих последних царями, некоторые путешественники сообщили о могуществе их понятия, не согласные с истиной. Власть их простирается весьма недалеко и ограничивается собиранием умеренной дани, потому что война жителям низменных островов неизвестна. […]
О постоянных и кратковременных междоусобных бранях на высоких островах и безопасности чужеземцев, о мире на низменных островах рассказы Флойда были совершенно согласны с рассказами Каду. Вероятно, что это различное политическое состояние тех и других островов было причиной того, что владельцам высоких островов, богатейшим и, следовательно, сильнейшим, не приходило доселе в голову покорять низменные острова. Они довольно имеют дела и дома»).
И дальше «Сенявин» двинулся в обратный путь — через Филиппины и Индонезию, потом к мысу Доброй Надежды и в Атлантику.
«…18 числа положили якорь у острова Св. Елены. Губернатор острова генерал Даллас, старый офицер ост-индской службы, и любезное семейство его оказали нам самое радушное гостеприимство. В их доме провели мы несколько приятных вечеров: они сопровождали нас в прогулках по разным частям острова, между которыми неприятнейшая по положению, но замечательнейшая по соединенным с ней воспоминаниям, – бывшая темница великого морального и политического феномена нашего времени. Перемены, в ней происшедшие, и неприятные впечатления, производимые ими на путешественника, описаны уже в двадцати местах, но не могут не возобновляться в том, который посетил это место в первый раз. Нельзя тут предполагать ребяческого намерения унизить память необыкновенного человека. Все получилось естественным образом: ферма Лонгвуд, не нужная больше под темницу, возвращена хозяевам, которые расположили ее по-хозяйственному и, ставя лошадей в спальне Наполеона, думали только о лошадях, а не о Наполеоне и его спальне. Мызник прав (все равно, частный ли человек или компания, владеющая миллионами людей); но виноваты люди повыше его, которые, если и не из уважения к памяти своего гостя или пленника, – как угодно, – то, по крайней мере, из приличия или даже по расчету не должны были допустить этих перемен. Таково мнение самих жителей острова, и почтенный Даллас говорил, что если бы зависело от него, то он заставил бы предшественника своего, при котором все это сделалось, на собственный счет восстановить все, как было при кончине Наполеона. Ни один мореход, останавливающийся у острова, не забудет посетить уединенной его гробницы, многие нарочно для этого заходят на остров; плакучие ивы, которыми она обсажена, рискуют быть совсем уничтоженными от желания каждого иметь хоть ветку на память. Офицер, назначенный сопровождать путешественников по острову, не имеет отдыха, а когда случатся путешественники-французы, то в награду за труд он должен еще слышать проклятия, которыми они осыпают тюремщиков (как они выражаются) своего идола.»
Но весь этот обратный путь (как и дальнейшее плавание до Кронштадта) Литке описывает очень кратко — впечатления об острове св. Елены занимают почти половину заключительной главы его книги.
«25 августа положили якорь на Кронштадтском рейде, после отсутствия, продолжавшегося 3 года и 5 дней. 4 сентября «Сенявина» посетил император, и в тот же день шлюп втянулся в гавань и спустил флаг.»
О-ва ПалауОт Камчатки «Сенявин» собрался в обратный путь через Филиппины, но время ещё оставалось, и по дороге Литке решил ещё раз пройти через Каролины — где обследовал ещё несколько новых островов и вновь посетил некоторые уже знакомые.
«Это была коралловая группа, окруженная весьма опасным рифом. Спустясь вдоль южной ее стороны, были мы скоро встречены двумя лодками. Между островитянами отличался один русыми волосами и необыкновенной, по сравнению с другими, белизной тела; он удивил нас, спросив на чистом английском языке позволения взойти на судно. Это был английский матрос Вильям Флойд, оставшийся здесь с одного китоловного судна. Он усердно просил, чтобы мы его взяли с собой, в чем, натурально, ему не было отказано. Он был засыпан вопросами, на которые на первый раз отвечал только просьбой, чтобы его скорей приказали выбрить, остричь, вымыть и одеть. Впоследствии сообщил он нам много любопытных сведений о народе, с которым жил два года.
Между тем установилась довольно деятельная торговля с жителями, впрочем, не весьма богато снабженными. Один только решился взойти на шлюп: прочих устрашило наше многолюдство, а Флойд был слишком занят собой и новым неожиданным своим положением, чтобы много их уговаривать. Старые наши приятели были смелее.
Открытая нами группа была Муриллё; я полагал найти в этом месте Фалаллу (здесь выговаривали все Фанану); но она лежит несколько миль западнее. Группа Муриллё состоит из 9 островов, из которых главные: Муриллё, Руа и Наморус. Окружающий ее риф не имеет правильной формы, на подветренной стороне большая его часть – подводная и отличается только зеленоватым цветом воды; встретив такой риф ночью, нельзя ожидать никакого спасения. У острова Руа на южной стороне есть проход и для больших судов, и потому в лагуне нашлось бы, вероятно, якорное место. Жители занимают только наветренные острова; в SW же угол группы ездят только ловить рыбу.
Обогнув западную оконечность группы, легли мы на север. […] Из многих выходивших к нам лодок не было ни одной под парусами по причине какого-то праздника, в который употребление парусов воспрещается. Мы весьма медленно подвигались вдоль рифа и потому имели довольно времени заняться с островитянами. Мы нашли их во всем подобными жителям Оноуна. В сношении с ними не видели мы большой пользы от нашего англичанина, даже со стороны языка, потому что и на это нужна некоторая толковость и просвещение. Многие понятия выучил он их выражать по-английски и соответствующих слов на их языке не знал, так, например, он с забавным простосердечием уверял, что “хорошо” на их языке “good”, нимало не подозревая, что они это слово переняли у него. Несколько человек очень весело беседовали у меня в каюте и сообщили мне многие географические подробности относительно их архипелага, между тем как другие променивали нам кокосы и рыбу, которых имели большой запас. Перед заходом солнца все нас оставили.»
«Уже стало смеркаться, когда мы к нему [острову Оноуну] приблизились, что, однако, не помешало двум лодкам к нам выйти. Мы нашли в них несколько старых знакомых, в том числе просвещенного Суккизёма. Кроме оставшихся смотреть за лодками, все взошли на судно и скоро изъявили желание остаться у нас ночевать, на что я, к заметному их неудовольствию, не мог согласиться. Они не думали скоро нас оставить; сначала расположились беседовать на палубе, а увидев пляску наших матросов, и сами расплясались и распелись. Мы увидели при этом два рода их пляски: во-первых, садятся в кружок, начинают бить такт ладонями по лядвеям и потом затягивают довольно однообразную песню, в продолжение которой беспрестанно бьют такт то ладонями, то в сгиб локтя. По временам один или двое встают и, не сходя с места, делают разные пантомимы руками и тазовой костью, как мы прежде видели у Намолука. Иногда бьют так двумя кокосовыми листьями. Или становятся во фронт и делают разные пантомимы руками и головой, подобно тому, как изображено в разных местах путешествий Кука. Нам удалось сбыть их с рук не прежде, чем мы стали нуждаться в покое. Мы приглашали их к себе на другой день, прося привести и жен своих.[…] Мы находились еще милях в 3-х или 4-х (2 декабря) под ветром острова Оноун, когда нас встретило до 10 лодок, с которыми мы по обыкновению вступили в мену, но в ожидании получить столько же рыбы, как весной, ошиблись, потому что лодки еще не возвращались с ловли. Кокосов было довольно, также немного кур и хлебных плодов. Супруги их не поняли или не смели принять нашего приглашения.»
«Мы подошли к Фарройлапу 4 декабря. И здесь встретило нас несколько старых знакомых, но мы тщетно ожидали нашего интересного друга Алаберто: его не было, и, к большому сожалению, не могли мы и другим объяснить, о ком спрашиваем. Алаберто никто не знал, чем подтвердилась прежняя наша догадка, что это не природное его имя. Хотя фарройлапцы приехали к нам по-прежнему с пустыми руками и желудками, но это не препятствовало им веселиться у нас от чистого сердца, и нам, как и всегда, стоило труда упросить их ехать домой.
[…] поутру увидели Улеай. Обойдя группу с востока, легли мы против гавани в дрейф. Тапелигар, Аман и все почти старые приятели нас встретили. Аман с лодки своей изо всех сил кричал: “Маулик Улеай!” [“Друг улеайцев!”] Все изъявляли радость нас видеть – истинную или притворную, – старались объяснить нам, как мы хорошо сделали, что, сходив в Россию, опять воротились к ним: “Фрагатта Фарак”, “Руссиа”, “Фарак Улеай”, “Маулик, Маулик” и т. п. Разумеется, что за такие объяснения каждый ожидал благодарности, хотя сами они все приехали с пустыми руками; была, правда, отправлена лодка за кокосами, но мы ее не дождались. Многие просили теперь сигарок, чего мы прежде здесь не заметили. Между прочими, встретили мы здесь одного тамола, которого видели весной у Элато и который сказывал, что тамол Оралитау, виденный нами в Гуахане, возвратился оттуда на родину. В отсутствие наше старец Роуа умер; ему наследовал брат его Роуамён, находившийся теперь в Намурреке. Тапелигар ходил на Фаис и Могмог, а Аман – на Фаррайлап. Первый уверял, что, расставшись со мной, со скуки отправился в путь в надежде где-нибудь со мной встретиться, что когда показалось наше судно, то жена его со слезами просилась к “капитал Лицке”, который, верно, подарит ей “лю-жешь” (бусы). Столь явно хитрого притворства, чтобы выманить несколько подарков, нам не случалось встречать между другими каролинцами. Вообще нашли мы здесь гораздо больше завистливости и недоброжелательства, чем в других местах; что дашь одному, того, конечно, потребуют и все другие. Воровство только на Улеае и ближайших к нему группах известно было. Теперь покусился один из приятелей украсть топор, который, однако, был вовремя отнят. Не будучи обскурантом, можно, кажется, установить правило, что чем более дикие имеют сношение с просвещенными, тем они делаются хуже. Знакомясь с ними, узнают они роскошь и новые нужды; а за влечением удовлетворить их следует полная свита пороков. И улеайцы в этом смысле скоро могут стать на одинаковой степени просвещения с единоплеменниками своими с островов Паллы (Palaos), если не удержатся своею малочисленностью.
Окончив наблюдения, для которых мы сюда приходили, спешили мы продолжать путь, но приятели наши никак не хотели нас оставить. Тапелигар уверял, что уже слишком далеко от земли и что он утонет, если оставит шлюп. Я его немного смутил вопросом: как он не утонул, ходивши на Фаис, над чем другие от всего сердца стали смеяться, между тем как он старался выпутаться, уверяя, что тогда имел большую лодку. Когда уже все нас оставили, две лодки, как будто нарочно для того, чтобы обнаружить притворство Тапелигара, следовали за нами со смехом и криком почти до тех пор, пока остров скрылся из виду; наконец, прокричав несколько раз “а лиос, капитал!” (a Dios, Capitan), поворотили домой.
Руководствуясь собранными в разных местах сведениями о положении острова Фаис, расположили мы теперь путь свой так, чтобы не миновать его, и на рассвете 8 декабря увидели его именно там, где ожидали. Первая вышедшая к нам лодка была маленькая, с двумя только гребцами; она уцепилась за спущенную ей веревку, но неудачно: опрокинулась и совершенно изломалась. Держась кое-как на ней, гребцы махали поднятыми кверху веслами, давая тем знак другим лодкам, которые, однако, не могли их видеть, и потому мы послали за ними свою шлюпку и привезли к себе и людей и лодку. Между тем подошли к нам 4 или 5 других, больших, лодок, на одну из которых положили изломанную и отправили на берег. Островитяне охотно всходили на шлюп, и когда мы передали им поклоны от улеайских их знакомцев, то они сделались совершенными нам приятелями. Весьма пристойный и любезный старик, по имени Тимай, отрекомендовался нам одним из двух главных старшин на острове. Большую лодку его при повороте шлюпа повредило; сказав, что его “фрагатта лиос”, он очень спокойно отправил ее на берег, приказав другой за собой приехать. Немного спустя половина компании отправилась на оставшейся; и Тимай с дюжиной других расположился у нас на весь день, как дома. Они были очень веселы и пристойны; ели со вкусом, пели и плясали. Между ними был одинулеаец, старшина с острова Улимирая, который с нами особенно подружился, потому что мы пришли с его родины. […] К вечеру пришла за Тимаем лодка, которая привезла нам довольно много плодов. Прощаясь, Тимай обнадеживал меня визитом на следующее утро; и когда я ему сказал, что мы будем уже далеко, что идем в Могмог, Манилу и Россию, то он просил, чтобы я, по крайней мере, опять “фарак Фаис пипи нган” (приезжай в Фаис смотреть меня). Все его спутники тоже повторили: “Фарак Руссиа, фарак Фаис, пипи тараман Фаис, тараман Руссиа, пипи робут Фаис, маулик тараман Руссиа” (Поезжай в Россию, приезжай в Фаис смотреть людей фаисских, люди русские смотреть жен фаисских, добрые люди русские). В объяснениях этих видно было чистосердечие, да они имели причину быть нами довольными, ибо каждый отправился щедро одаренным.
В жителях Фаиса не заметили мы никакой разницы с другими. Что между ними было более малорослых, должно, может быть, приписать случаю. Лодки их, разрисовка тела – точно такие же. Язык несколько отличный, и англичанин наш почти вовсе не мог с ними объясняться, частью, может быть, от примеси чужих слов. Слово “лиос” (Dios) и здесь в общем употреблении и принято совершенно в смысле их природного слова “маттай”. Сломает ли лодку, умрет ли кто, болит ли голова, – все это значит “лиос”, и, наконец, прощаясь, также кричат “лиос”. Все без исключения знают испанские названия первых трех иди четырех чисел, выговаривая: ул, лос, трес, уатру, а один считал до десяти, но после четырех так, что почти ничего разобрать нельзя было. Все почти требовали табаку, но курили у нас немногие. Фаисцы не столь искусные мореходы, как восточные их соседи, что можно было видеть уже из неловкого управления лодками. Из остававшихся на шлюпе многих укачало при весьма слабой качке. Они никогда не ходят на восточные острова, а только на Могмог, Зап, Нголи, Сороль, Ламониур и Паллы. Они хвалили жителей всех этих мест, кроме Паллы, которые не нравятся им потому, что ходят совершенно нагие. На этих островах, говорили они, разведено теперь много табаку.»
Кусаие«Две или три лодки давно уже нас преследовали. Островитяне посетили нас большой толпой, как только описные работы позволили нам остановиться для их принятия. Мы узнали, что имеем перед собой группу Могмог, на которой отец Кантова столетие назад основал миссию, и распознали все острова, о которых он упоминает. Островитяне дают группе этой общее название Улюфый (“ф” выговаривается, как английское “th” в слове “the”).» [Чуть ниже Литке поясняет: «Отец Хуан Антонио Кантова, живший на Гуахане, познакомился с каролинцами, занесенными в 1721 году на берега этого острова, и получил от них подробные сведения как о положении этих островов, так и о правлении и обычаях, там существующих. В следующем же году Кантова посетил эти острова и с тех пор неоднократно повторял апостольские свои посещения – с каким успехом, неизвестно; наконец, в 1731 году основал постоянную миссию на острове Фалалепе (группа Улюфый), но вскоре был убит на соседнем острове Могмоге, чем и пресеклись сношения испанцев с Каролинскими островами.»]
«Гости наши были, как всегда, любезны и пристойны, по обыкновению каждый избрал кого-нибудь исключительным своим приятелем и заключал союз этот, схватясь с ним палец за палец и потянув сильно в противоположные стороны. Здесь больше, чем во всех других местах, просили “тавахо” (tabago, выговаривается “тавахо”). Не со времен ли Кантовы познакомились жители Могмога с этим зельем? И не через них ли узнали другие употребление его? Замечание о неопытности фаисцев в мореходстве относится также и к здешним островитянам. Они весьма неловко управлялись со своими лодками и, приставая к шлюпу, одну едва не разбили, и, что еще необыкновеннее, все чрезвычайно перетрусили. Мы заметили между ними лодки двух родов: одни совершенно подобные улеайским, вероятно, там купленные, другие гораздо худшей работы с поднятыми кверху оконечностями. Впрочем, управление теми и другими одинаково.
Некоторые физиономии отличались от улеайских: широкие, вздернутые кверху носы, и губы толще. Чуб завязывают спереди и конец его сбивают; а другие носят два чуба по бокам. На голову, руки и ноги повязывают кокосовые листья так, чтобы концы их торчали во все стороны, как спицы колеса. Насечки на теле точно такие же, как в Улеае.
К заходу солнца гости оставили нас, осыпанные подарками. Один старшина желал остаться ночевать на шлюпе; но я отклонил его желание, сказав, что если ночью поднимется крепкий ветер и шлюп унесет в море, то он должен будет ехать со мной в Россию. Их очень забавляло, что я мог объяснить им это на их языке. […] С раннего утра сегодня вышло к нам несколько лодок: одни из-за NW оконечности, лавируя, нас преследовали и скоро догнали; другие встретили, перебравшись через Северный риф. В числе посетителей было несколько прежних знакомцев. Старшина Элубуот, избравший меня накануне другом, поднес мне связку рыбы с описанным выше знаком в изъявление того, что это приношение дружбе, и нюхая мне сильно руку. В лодке его были 2 черепахи, большая, называемая уоль, и малая – каф; последняя жестоко кусала первую. Гости наши пробеседовали у нас целый день очень весело и пристойно, все замечая и хваля. Более всего удивляли их портреты, и именно то, что, куда бы они ни переходили, портреты следовали за ними глазами и одновременно на всех смотрели. Удивление их было очень естественно, так как и между нами немногие могут это достаточно себе объяснить…»
Дальше Литке даёт общий обзор Каролинских островов — историю открытий и исследования, географию («Каролинский архипелаг состоит из 46 групп, заключающих в себе до 400 островов. В две кампании “Сенявина” описано 26 групп или отдельных островов, из которых 10 или 12 – новое открытие. Архипелаг, кажется, довольно значительный. Не странно ли, что если бы, исключая высокие Юалан, Пыйнипет и Руг, сплотить вместе, кружком, все остальные острова и надеть их на шпиц Петропавловской крепости, то они едва покрыли бы весь Петербург с загородными его домами! Таково строение коралловых островов»), демографию…
«Определение народонаселения здесь, как и везде, затруднительно. Однако и приближенное исчисление не может не быть любопытно, потому что плотность населения здесь столь отлична от других стран», но далее примерно прикидывает по известным ему островам и итожит: «Итак, население всего Каролинского архипелага (кроме Эапа и Паллы) будет до 9000 человек. Население низменных островов кажется с первого взгляда несоразмерно большим, равняясь 5000 человек на одну квадратную милю. Это далеко превосходит населеннейшие части Европы. Но население коралловых островов никак невозможно сравнивать с населением материка. Там по обыкновенному правилу политической арифметики исключаются / на бесплодные и неудобообитаемые места и при всем том принимается, что квадратная миля может прокормить 3000 человек. На коралловых островах нет бесплодных мест. Узенькая полоска, составляющая острова, вся покрыта приносящими плоды растениями. Море плещет в корни кокосовых деревьев, вершины которых, обремененные плодами, часто висят над водой в нескольких саженях от берега. То, что мы назвали бы болотом, является лучшей почвой для разных растений, корни которых дают мучное вещество (Arum Esculentum, A. Macrorhizon, Тасса Pinatifida и пр.). Поэтому разница в содержаниях не так велика. Но если мы присоединим высокие острова, которых на этом пространстве только три известных, то содержание совершенно переменится. Остров Юалан содержит 1/ квадратные мили, Пыйнипет – 6 квадратных миль. Пространство Руга точно неизвестно, оба острова примерно можно положить в полтора раза больше Пыйнипета, то есть равными 9 квадратным милям; все вместе – 16/, а с низменными 17/ квадратных миль, или по 500 человек на квадратную милю, – меньше всех европейских государств, кроме России и Швеции. Это оттого, что на высоких островах один только берег заселен, а внутренние земли – непроходимая дичь.»
Понапе (Пыйнипет)Затем Литке в третий уже, кажется, раз опровергает гипотезу о том, что жители Каролин происходят от японцев или китайцев: нет уж, по его мнению, они ближе к полинезийцам хотя тоже не во всём:
«Лодки, орудия, даже многие обычаи и обряды не меньше наружного вида каролинцев напоминают островитян восточной Полинезии. Лодки тех и других одинаково долбятся из хлебного дерева, имеют выстрелы с одной стороны, снабжены треугольным рогожным парусом и веслами, имеют одинаковые корму и нос; и если одни украшают лодки свои изображениями резными, то другие – лаком; одни сплочивают по две лодки вместе, чтобы подняли большее число воинов, а другие приспособляют их к дальним путешествиям, то очевидную причину этому различию находим мы в различном направлении, которое приняло их образование. Одни предались исключительно войне, другие – мореплаванию и торговле; у одних господствующая мысль – слава, у других – корысть. От этого и различие в нравах, а может быть, и то примечательное обстоятельство, что каролинцы не знают идолопоклонства, столь общего в других архипелагах. Мирные предприятия их, в которых страсти не участвуют, не могут не быть угодны высшему существу и не нуждаются в кровавых жертвах: успех их зависит от собственного их искусства, и, стало быть, нет надобности им прибегать к кровавым гаданиям для вопрошения судьбы. Одинаковые топоры каменные и из раковин, удочки, тол каролинцев и маро восточных океанийцев, весьма сходные пантомимные пляски, одинаковый способ добывать огонь, печение плодов в земле, сека на Юалане и кава на Таити и других островах, оба приготовляемые из корня перечного растения, – все эти черты сходства неужели случайны? Можно бы привести много других примеров, но, кажется, и этого довольно, чтобы убедиться в происхождении от одного корня народов, о которых говорим. Мы должны только заметить еще, что каролинцы как внешним видом, так и в других отношениях имеют больше сходства с жителями островов Тонга, нежели с островитянами других мест Полинезии. В особых домах, посвященных божествам, на островах Тонга нет безобразных резных идолов; жрецы их не составляют особого сословия, а смешиваются с другими классами; память умерших старшин сохраняется в поколениях, и могилы их почитаются священными; мужья обращаются с женами уважительно, не утруждая их работами; жены отличаются целомудрием и привязанностью к мужьям, оба пола – нравственной чистотой, необыкновенной на островах Товарищества, Сандвичевых и других; в беседах их замечается особенная пристойность и вежливость, – все эти черты различия между островитянами Тонга и другими служат сходством между ними и каролинцами. К этому можно прибавить еще обряды, соблюдаемые при питье кавы на Тонга и сека на Юалане. Подробное исследование их политического состояния, религиозных понятий, преданий, познаний и искусств вернее могло бы привести нас к открытию их происхождения. Но для этого исследования недостает нам до сих пор достаточного основания. Невероятно, чтобы страсть к отдаленным морским путешествиям, часто целыми семействами и без другой причины, как повеселиться на другом острове, чтобы необходимое для этого наблюдение светил, разделение горизонта, наблюдение лунных периодов – невероятно, говорю я, чтобы все это родилось первоначально между народами, рассеянными по коралловым островкам, скудно поддерживающим их существование. Мы убеждаемся, что они должны происходить от народа, пользующегося значительной степенью просвещения, народа торгового, мореходствующего. И тут опять вероятность указывает нам скорее на странствующие индейские [т.е. полинезийские] племена, нежели на домоседлых китайцев и японцев.»
Затем следуют восторги полинезийским искусством мореплавания, и списки известных ему каролинских вождей-тамолов («Называя этих последних царями, некоторые путешественники сообщили о могуществе их понятия, не согласные с истиной. Власть их простирается весьма недалеко и ограничивается собиранием умеренной дани, потому что война жителям низменных островов неизвестна. […]
О постоянных и кратковременных междоусобных бранях на высоких островах и безопасности чужеземцев, о мире на низменных островах рассказы Флойда были совершенно согласны с рассказами Каду. Вероятно, что это различное политическое состояние тех и других островов было причиной того, что владельцам высоких островов, богатейшим и, следовательно, сильнейшим, не приходило доселе в голову покорять низменные острова. Они довольно имеют дела и дома»).
И дальше «Сенявин» двинулся в обратный путь — через Филиппины и Индонезию, потом к мысу Доброй Надежды и в Атлантику.
«…18 числа положили якорь у острова Св. Елены. Губернатор острова генерал Даллас, старый офицер ост-индской службы, и любезное семейство его оказали нам самое радушное гостеприимство. В их доме провели мы несколько приятных вечеров: они сопровождали нас в прогулках по разным частям острова, между которыми неприятнейшая по положению, но замечательнейшая по соединенным с ней воспоминаниям, – бывшая темница великого морального и политического феномена нашего времени. Перемены, в ней происшедшие, и неприятные впечатления, производимые ими на путешественника, описаны уже в двадцати местах, но не могут не возобновляться в том, который посетил это место в первый раз. Нельзя тут предполагать ребяческого намерения унизить память необыкновенного человека. Все получилось естественным образом: ферма Лонгвуд, не нужная больше под темницу, возвращена хозяевам, которые расположили ее по-хозяйственному и, ставя лошадей в спальне Наполеона, думали только о лошадях, а не о Наполеоне и его спальне. Мызник прав (все равно, частный ли человек или компания, владеющая миллионами людей); но виноваты люди повыше его, которые, если и не из уважения к памяти своего гостя или пленника, – как угодно, – то, по крайней мере, из приличия или даже по расчету не должны были допустить этих перемен. Таково мнение самих жителей острова, и почтенный Даллас говорил, что если бы зависело от него, то он заставил бы предшественника своего, при котором все это сделалось, на собственный счет восстановить все, как было при кончине Наполеона. Ни один мореход, останавливающийся у острова, не забудет посетить уединенной его гробницы, многие нарочно для этого заходят на остров; плакучие ивы, которыми она обсажена, рискуют быть совсем уничтоженными от желания каждого иметь хоть ветку на память. Офицер, назначенный сопровождать путешественников по острову, не имеет отдыха, а когда случатся путешественники-французы, то в награду за труд он должен еще слышать проклятия, которыми они осыпают тюремщиков (как они выражаются) своего идола.»
Но весь этот обратный путь (как и дальнейшее плавание до Кронштадта) Литке описывает очень кратко — впечатления об острове св. Елены занимают почти половину заключительной главы его книги.
«25 августа положили якорь на Кронштадтском рейде, после отсутствия, продолжавшегося 3 года и 5 дней. 4 сентября «Сенявина» посетил император, и в тот же день шлюп втянулся в гавань и спустил флаг.»