(Продолжение. Начало: 1 , 2 ) 7. Жених и невеста Хорошо, однако, быть любимым мастером старшего помощника. У Ранкэя в ремесленном доме — свой отдельный закуток, а какие-то чеканщики за перегородкой вчетвером грохочут бок о бок. Чуть ли не дюжина столиков и скамеечек, на них разложены части — Намма не понял, от каких именно расчленённых сокровищ. Самому Ранкэю на вид немного за тридцать, длиннолицый, жилистый, очень опрятный. И очень мрачный, что неудивительно. — С этим господином будь искренен, как со мною! — велел ему Нанкан. — И более того! Сам удалился, как они и договорились с Наммой. Начал о чём-то толковать с чеканщиками. Ранкэй сидит скромно, опустив глаза. Руки, однако, беспокойны — то ли боится, то ли томится по отложенному в сторону коловороту. Если эта снасть так называется, конечно. — В день пропажи, — спрашивает Намма напрямик, — ты тоже тут работал? — Да. — Что именно ты тогда делал с лютней? — А ничего, господин. Я гуслями занимался, Трилистником. А Олень должен был отлежаться. Лак уже высох, но перед тем как струны натягивать — надо было дать ему роздых. Так принято. — Хорошо. И где именно он отлёживался? Мастер указывает на один из столиков, повыше прочих. Слева и чуть за спиною у себя. Не в поле зрения. — Когда ты обнаружил пропажу? — Когда встал с места. Уже смеркаться стало, я работу заканчивал. Смотрю — а Оленя нет. Я сразу побежал к господину старшему помощнику блюстителя… — Дальше. — Ну, вернулись сюда вместе, всё обшарили. Хотя где ж ей тут затеряться-то было, конечно… Видите, господин, — тут порядок! Всё на своих местах. Даже сам Буревой господин из Столицы изволил похвалить… — Погоди. Он тут был? Когда? — Да в тот же день. Господин старший помощник его по всем мастерским провёл, показать, что в сроки мы укладываемся. А тот как раз насчёт Оленя поторапливал — увидел, что струн-то ещё нету… Понятно. Господин Араси в Столице славится как искуснейший мастер игры как раз на лютне. На неё и обратил внимание. Но для Нанкана — очень неудачно вышло, что именно Олень попался на глаза Государеву посланнику. Так или иначе, есть ещё один свидетель. Только такой, какого особо не расспросишь. — А днём сюда приходила лакировщица, Нурико, — произносит младший советник и замолкает, выжидая. — Приходила, — хмурится Ранкэй. — Обед мне приносила. Сейчас время горячее, мне отлучаться некогда. Значит ли это, что в лаковой мастерской сейчас — простой? А вот приедет Государь со свитой, захотят обзавестись знаменитыми лаковыми поделками Южного города — а их-то и нету… — Но, господин, — чуть подымает ресницы ремесленник, — точно могу сказать: я не видел, чтоб она отсюда что-то выносила. Лютня — немаленькая, скрыть её непросто. И спохватывается: — Я не спорю с суждением господина старшего помощника, и ведь Нурико сама призналась… Но — не понимаю, как она могла! Она вообще-то девушка честная. Мы ведь с нею пожениться собирались, только она всё на бедность сетовала. Но я зарабатываю сам неплохо… зарабатывал, то есть… Вот же как всё плохо сложилось. И непонятно. — Я лакировщицу пока не допрашивал, — произносит Намма. — И предубеждения не имею. Оставим пока вопрос о том, как она сумела вынести лютню. Но куда могла потом её деть? И почему призналась? Кстати, а когда она это сделала? — Призналась — в тот же вечер, — отвечает Ранкэй. — Я-то думал после работы к ней заглянуть. Но, конечно, было уже не до того. Она сама пришла, уже почти темно было. И прямо к господину старшему помощнику… Замолчал. Намма тоже молча ждёт. — Куда за это время она могла спрятать Оленя, ума не приложу, — задумчиво произносит Ранкэй. — Может быть, уже передала кому-то. И тот посулил, что ей ничего не будет. Что он, мол, прикроет. — А имя у этого кого-то есть? — Так я ж не знаю! Просто иначе — сказала бы уже, куда припрятала. И всё бы как-то да разрешилось… И с вялой надеждой: — Может, всё-таки не она? Настоящего узилища при сокровищнице, конечно, нет, но складских амбаров из прочных брёвен хватает. В одном из них и держат лакировщицу. Окон тут нет, пришлось зажечь светильник. — Развязать, — распорядился младший советник. Девица разминает руки, передёргивает всем затекшим телом. Молодая, крепкая — но дышит с хрипотцой, и на пальцах кожа вся в старых и свежих ожогах от лака. Смотрит исподлобья — нагло и устало. Намма и тут решил провести допрос с глазу на глаз. Только не очень получается. — Я лютню взяла, — сразу сказала Нурико. И умолкла. Выслушала полдюжины вопросов, вздохнула. Повторила: — Я взяла. Одна была. Чего вам ещё надо, господин? Больше я ничего не знаю. Или это самооговор, причём глупейший. Или наоборот — очень умная воровка. Призналась, да так, чтобы ей нельзя было поверить. Чтобы побились-побились с нею и вышвырнули. По Облачным законам такое самообвинение — не вина, а едва ли не заслуга, особенно если прикрываешь родню или кого-то вышестоящего. Это, конечно, правильно, но иногда очень неудобно. Жаль, нету сейчас с Наммою его родича и младшего товарища по службе — Хокумы, мастера допросных дел. Впрочем, младший советник, кажется, знает, что бы тот спросил: — Одного не понимаю. Вот выносила ты лютню из мастерской — как получилось, что струны не зазвенели? Девица снова на него смотрит — словно бы удивилась. Помедлив, отвечает: — А я под них тряпицу подложила. У меня с собой была. Вот так. То есть Оленя этого она не только не брала, но даже в тот день и не видела — иначе обратила бы внимание, что струн на лютне нет. — Понятно, — кивает младший советник. — Но вот в чём дело. Само по себе хищение — преступление страшное. Но если Государево сокровище ты ещё и уничтожила, сожгла или разбила… а те, кто должен был его беречь… — Не портила я её, — быстро отвечает лакировщица. — Отдала важному господину. Кто такой — не ведаю. Лицо белое, брови густые. Одет в такой крапчатый кафтан, как в поездки носят баре. — И чем он тебя отблагодарил? Девица усмехается. Видно, что один зуб выбит. — Отблагодарил бы — не было бы меня тут! На этом можно и закончить. Намма выходит, гасит светильник. Нанкан, ожидавший снаружи, шепчет: — Наконец-то! Мне она слова не сказала о заказчике! А теперь — дело пошло! — Никуда оно не пошло, — отвечает Намма. — Мало того что под эти приметы кто угодно подходит. Начиная с меня. Главное — что Оленя она не крала. — Ты уверен? — спрашивает старший помощник совсем упавшим голосом. Младший советник даже не отвечает. Говорит только: — Я её забираю. — Куда? — Как куда? В Конопляную усадьбу. Заступница Чуткая ко Звукам вызволяет узников, виновны те или нет. Ибо кто однажды был освобожден из земных узилищ, вернее прочих вступит на путь к полному освобождению — из круговорота рождений. Намма рад был бы надеяться, что девица хотя бы ещё раз обдумает своё враньё. И возможно, вспомнит что-нибудь важное. 8. Сам ушёл В целом дело складывается неладно. Допустим, лакировщица прикрывает Ранкэя, хотя и делает это глупо. А Ранкэй прикрывает — любимого начальника и покровителя, господина Нанкана. Но Нанкану-то зачем похищать лютню? Замысловатый способ отказаться от должности? Или дать повод тестю, местному Юиме, заявить: забираю я у тебя своё дитятко, ворюга ты этакий? Или Нанкан просто выполнял приказ. Доставленный из Столицы господином Араси. Зачем-то потребовалось громкое дело в Южном городе — и извольте. А заодно так удачно сложилось, что и следователь Полотняного приказа оказался тут же. Непросто при таких размышлениях сохранять невозмутимую мину. Ладно, если кто обратил внимание — пусть думают: столичный гость морщится, потому что лаком уж больно разит от его спутницы. Застеночный-то запах для Полотняных должен быть привычен. Домоправитель при виде Наммы в сопровождении такой особы, однако, и бровью не повёл. Нет челяди лучше, чем в Конопляном доме! — Её надо вымыть, — указал младший советник, — обработать раны, если надобно. Покормить и пока поместить под присмотр. Потому что отпускать Нурико сейчас нельзя. Если с нею вдруг что-то стрясётся — то показания её можно будет перекраивать как угодно. И всё запутается ещё больше. Дети вышли приветствовать, принюхались. Заразительные повадки у этой Рю! — Батюшка, а ведь ты выпил. Мы тут сидим, постимся, из лука не стреляем, хулы на Закон не возводим… — Вот прямо сейчас, — заметил Намма, — вы возводите хулу на родителя. — Мы не хулим, мы просто удивляемся, — смиренно поклонился сынок. — Пост, пожалуй, откладывается, — объявил младший советник. — Для богов всё равно важнее чистота помыслов, нежели трезвость тела. А помыслы мои заполоняет господин Нанкан с его семейством и службою. Так что на поклонение отправимся попозже. А завтра — к Нанкану в гости. — Все? — Именно что все. Ибо редкая женщина выскажет незнакомому мужчине то же, что невинной девице. — Прекрасно! — разулыбалась барышня. — А можно вторую невинную девицу тоже взять? Нельзя же мне без свиты. И к тому же нам с Рю уже доводилось иметь дело с одержимой! — В том-то и дело, что в одержимости госпожи Нанкан я очень сомневаюсь. — Будем разоблачать? — Нет, пока наблюдать. Ладно, свиту твою тоже прихватим. — Батюшка, — подал голос Намма-младший. — А господин Нанкан искусен в стрельбе? — Боюсь, за эти годы он отвык от лука и стрел так же, как я — от лютни. Где, кстати, лютня? Лютня сейчас нужна не для игры, а для следственного опыта. Как её можно незаметно пронести мимо наблюдателя? В охапке, или за спиною, или прячась за расторопным сообщником? Пробовали все: и сам младший советник, и дети, и Урасака, и даже Рю с Таро. — А по кусочкам нельзя? — Ни в коем случае! — А если незаметно створку отодвинуть и передать помощнику снаружи? — Нет, пожалуй. Мастер бы сразу заметил, что стало светлее. — Господин, а если я соломенный дождевик надену? Тогда, может, и выйдет! Дождь в тот день был? — Хороший вопрос, Урасака. Это я уточню. Если несчастную лютню ещё и под дождём таскали… Потом пообедали, и Намма устроился отдыхать. Попытался хоть ненадолго выбросить из головы злополучного Оленя. Прочитал ещё немного из книги о Юиме. Как тот со своими гостями состязался в чудесах, прятал в ладони, а потом доставал целую Чистую землю со всеми её дворцами, садами и прудами… С музыкантами, их гуслями, лютнями и большими барабанами… Чтобы доказать: всё видимое есть лишь обман. Ох. А не за такое ли искусство получил своё прозвание Нанканов тесть? Намма пригласил домоправителя, поблагодарил за хлопоты. И спросил: а чем славен в городе господин, прозываемый Юимой? Старик сперва помялся, но постепенно разговорился. Большой человек Дозорный господин, влиятельный. И благочестивый. Чуть ли не в каждом из здешних храмов есть кто-нибудь из его родичей или свояков. Все люди достойные, учёные, почтенные. Одно нехорошо — сильно господин Юима их добродетелями кичится. Сравнивает, к примеру, с храмовой роднёю других знатных семей, столичных — и обычно получается, что его ближние куда праведнее. Иногда это обидно, особенно когда дело так и обстоит. Впрочем, Дозорный господин не только чванится, но и неустанно оказывает помощь прочим родам по этой части. Когда увещеванием, когда жалобой, а когда и надавит слегка на храмовое начальство, дабы то построже смотрело за своими монахами. Вот вскоре после того, как молодой господин Намма изволил отбыть в Столицу, было много шума… Многие же монахи, грех сказать, и впрямь живут семейным обычаем: и жёны у них, и дети… Вопреки уставу — но глаза на то до поры закрывали. А тут господин Юима и его родня как начали обличать и укорять — и действительно получилось: большая от такого обычая порча нравов. Начинание-то достойное, только вот нельзя сказать, чтобы Дозорный господин на этом себе одних только друзей нажил… Нет, никаких зазорных деяний за ним не слышно. Водил порою знакомство с личностями сомнительными — но единственно ради увещевания и обращения их на путь добродетели. Порою даже удавалось. В общем, по всему выходит — человек в Южном городе важный, уважаемый, но не любимый. Едва домоправитель удалился — так и не задав, надо сказать, ни одного вопроса насчёт лакировщицы, — как из-за створки высунулась голова Рю. Опять растрёпанная. — Господин! Доложить — можно? — Ну давай. — Одно. Я с этой тёткой немножко говорила. Наверно, она не воровка. Но, по-моему, она думает, что тот мастер тоже не виноват. Намма кивает. — Другое, главное. Эта лютня ведь — Олень? — Ну да, такое ей дали имя. — Если дали — видно, не зря? Так может, этот Олень правда зверь? Долго-долго был деревянный, лежал взаперти. Пока другие олени тут всюду вольно ходят. Зверю так жить тяжело! Вот он подождал, отрастил ноги и рога. И ушёл. Сам. И теперь его надо узнать среди прочих! — Ну, спасибо, Рю. Порадовала… 9. Неотмолимый грех Господин Нанкан, кажется, не очень ожидал, что старый товарищ явится к нему в гости на этот раз не один, а с детьми. Искреннее это дружелюбие — или Полотняный приказ усыпляет его бдительность, перед тем как схватить и привлечь к ответу? Но, конечно, явил гостеприимство. Таро отправился угощаться с челядью, барышня в сопровождении служанки пожаловала на женскую половину — поприветствовать госпожу, а сам младший советник с сыном сидят и закусывают вместе с хозяином. Намме-младшему господин Нанкан скорее понравился. Стоило между делом упомянуть, что прибыли вот мы на поклонение, только никак не начнём поститься, — как он всё понял и распорядился подать всяких местных вкусных вещей. Про стрельбу, правда, завязать разговор не удалось, потому что батюшка начал деловую беседу — сколько было охраны при сокровищнице, сколько теперь, где сторожей верстали, кто из них наследственный, а кто — хороший… Даже обидно: выходит, когда Намма-младший окончит училище и будет назначен в Полотняный приказ — он будет плохим чиновником, что ли? Так что дальше отрок прислушиваться перестал и начал присматриваться. Господин Нанкан, видимо, очень утомлён. Настолько, что у него даже не всегда получается приличным образом скрывать при гостях озабоченность, чтобы не сказать — удручённость. Вообще-то любопытно. Он — человек уже немолодой, батюшкин ровесник, ему, должно быть, лет тридцать. И как так вышло, что он только недавно женился на этой сумасшедшей даме, и детей у него нет — ровесников Намминым детям? Может, в этом-то всё и дело? Долго не брал жены — потому что был влюблён в особу недоступную, слишком знатную или уже замужнюю. И хранил верность. А потом она померла, и он всё-таки женился. А покойница воспылала ревностью — в смысле, её дух, и теперь вещает через молодую госпожу Нанкан. Или ещё хуже: выгодно женился ещё при жизни той дамы, она расстроилась, зачахла, скончалась и теперь буйствует. Такие случаи неоднократно были описаны в книгах земли То, а в Обезьяньем доме поминали и что-то похожее, случившееся у нас, в Облачной стране… Но ведь это многое проясняет! Нет, всё-таки из Наммы-младшего получится хороший сыщик. И надо будет самому как можно раньше жениться. Пора уже присматриваться. Барышня Намма тем временем познакомилась с госпожою Нанкан. Та, оказывается, такая молодая — старше барышни на два-три года, не более! И совершенно не выглядит безумной или одержимой. Угощает, расспрашивает о Столице, о дворе. О том, откуда взялась такая Рю необычная. В Южном городе, что приятно, ни у кого нет служанки-дикарки, да ещё обученной Облачной речи и приличным повадкам… Ещё — о том, как вообще живётся в доме столичного чиновника, сильно ли грозен господин младший советник. Барышня Намма ответила надвое: для злоумышленников и заговорщиков, конечно, грозен, ибо преданный слуга Властителя Земель, а так, дома — ничего, заботливый и спокойный. Особенно теперь, когда с матушкой перестал ссориться. Госпожа Нанкан тоже немножко про себя рассказала — но не про замужество, а про то, как в отцовском доме жила. Там всё было, по её словам, очень благочестиво, учёные монахи всё время приходили, вели разговоры о Законе Просветлённого и о порядке в стране. И даже про то, о чём, например, в доме младшего советника никогда не говорят: как в старинные времена близ Государева престола всегда было много мудрых советников из разных храмов и насколько тогда всё было благообразнее. Совсем не дамский разговор! Даже приятно, не надо строить дурочку, хихикать да ахать. Наверно, это у госпожи Нанкан взято из той же книги про Юиму, которую батюшка читает. Он рассказывал, там каждый раз: кого принимают за умного, тот выходит дураком, а кто с виду глупая женщина, на самом деле умнее прочих. Потому что надо избавляться от предубеждений. А ведь и правда — оказывается, госпожа Нанкан умеет читать материковые знаки! Ну, казённую грамоту, наверное, всё-таки не прочтёт, а вот из священных книг что-нибудь — может. И даже переписать! Показала — красиво, даже жаль, что непонятно. Барышня восхитилась, госпожа улыбнулась, попросила у неё веер и что-то быстро-быстро на нём написала. Тоже — знаками. И так всё шло хорошо, только нечаянно барышня Намма всё испортила. Потому что, как обычно, поспешила перейти к тайному делу и начала расспрашивать о господине Нанкане. Вроде бы со вполне невинных вопросов начала: как он сватался, какие стихи присылал — и вдруг… Госпожа встала — одним движением, выпрямилась, как столб, локти к бокам прижаты, ладони в стороны разведены. Лицо совсем чудное — глаза в разные стороны смотрят, а сама словно бы улыбается. И высоким-высоким голосом что-то сказала длинное и непонятное — барышня только и разобрала, что вроде бы про подземные темницы. А потом, тем же голосом, всё громче, но уже на Облачной речи: — Сказано — щади живое! Заповедано — не губи невинного! За что убиваешь? Грех, грех, неотмолимый грех! Три дороги, все страшны — к ледяной пучине, к огненному котлу, к беспросветной тьме! Зачем? Из гнева, из страха, по глупости — всяко не оправдаться! И началось — служанки прибежали, сколько же их тут! И сам господин. Стоят кругом, причитают, увещевают, а тронуть боятся. Наконец, какая-то старуха упала госпоже в ноги, обняла за колени — та поникла, опустилась на циновку, лишилась чувств. И всем сразу стало так неудобно! Господин Нанкан вовсе не знает, куда глаза девать, батюшка тоже смутился. Да тут ещё Таро на крыльцо взбежал — смотреть, не нужна ли господину подмога. Пришлось поспешно распрощаться и двинуться обратно, в Конопляную усадьбу. В повозке младший советник нахмурился: — Не надо было мне всё же вас брать! И умолк — ждёт, что дочка скажет. — Не знаю, — говорит барышня Намма. — Может, она и правда одержимая, но совсем по-другому, чем девы-жрицы в святилище. А может, и нет — просто она из такого благочестивого дома, что ей всюду грехи и адские кары мерещатся. А ещё вернее — что это вообще не взаправду. — Угу, — кивает Рю. — Было бы взаправду, так когда та бабка госпожу схватила, она бы наотмашь упала. А то так тихо-тихо осела! — А духа ты чуяла? — Не-а. По-моему — одна она. Вот, именно! Совсем одна. — Обмирать понарошку, — рассуждает барышня, — дело нехитрое. Даже обезьян учат такое изображать. Братец подаёт голос: — А зачем? Даже обезьяну не научишь, если ей сперва не показать, что делать, а потом персик не дать! — Может, — задумчиво произносит младший советник, — если это такая благочестивая дама — она не замуж, а в монастырь хотела? И сейчас этого же добивается. — Да нет, она рассказывала немножко, как дома жила — и ни о чём таком не поминала, — откликается барышня. — А вот ещё: господин Нанкан, случайно, не охотник? Может, она не про человекоубийство говорила? Ну, просто противно ей, что он на досуге живых тварей убивает? — Не знаю. Но это-то проверить будет легко. — И вот что любопытно! Она ж и до того, как упала, кого-то изображала. Надо бы понять — кого! — В любом случае, — вздыхает Намма, — начать придётся с очищения. На всякий случай. 10. Страсть После очищения младший советник детей отправил домой, а сам воспользовался случаем, чтобы посетить храм Великого Мира. Досточтимый Тэмборин его принять не отказался. И первое, что Намма увидел в его келье, — была лютня. Очень простая по отделке — и видно, что очень старая. И сам монах немолод. Худой, голова уже давно не нуждается в бритье, весь словно из тёмного дерева — сухой, смуглый, с острыми чертами. А глаза приветливые, хотя редко кто в Южном городе бывает рад чиновникам из Столицы. Смотрит вопросительно — не помнит, конечно, мальчишку, который учился здесь пятнадцать лет назад. — Музыкальное искусство досточтимого славится по всей стране, — начал младший советник после должных приветствий. — И наставником он слывёт из наилучших. К кому иному мог бы я обратиться, чтобы узнать о нынешнем состоянии игры в Южном городе? — Это вопрос? — чуть улыбнулся монах. — Могу перечислить, к кому. И начал перечислять — досточтимый такой-то из Великого Мира, первый в городе мастер на большом барабане; досточтимый сякой-то из того же храма, третий или четвёртый из игрецов на флейте; досточтимый этакий-то из родового Конопляного храма, второй флейтист… И так далее, не меньше дюжины монахов и монахинь. Скромно завершил: — И я, смиренный Тэмборин. Не смею лгать — первый на лютне. Потом перешёл к монахам в миру и просто мирянам. Госпожу Убаи упомянул, между прочим, как третью искусницу после себя. Второго пока не назвал. Намма ждёт, запоминает имена и степени. Дозорный господин, то есть Юима, оказался видным мастером игры на органчике. Нанкан, кажется, вообще не в счёт. Тэмборин закончил перечень, перевёл дух. Намма почтительно молчит, с новым вопросом не торопится. Старик снова заговорил: — Если этого недостаточно, перейдём к гостям города. Странствующий досточтимый Муцубо, по прозвищу Мёон, второй, я бы сказал, на лютне. Досточтимый Яматобо с ближних гор — если услышите вдруг чудовищный рёв, знайте: это он дудит в раковинную трубу. Первый на этой снасти. Башни колеблются! Из мирян — господин Араси, посланник Государя. Четвёртый на лютне. Ого! — Что до тебя – не берусь судить, не слышал ещё, — заключает Тэмборин. — Мастерство моё ничтожно, а навык покрылся мхом… Пальцы привыкли к кисти, отвыкли от бряцала. — А зря! — заявляет монах. — В храмовом уединении ещё можно сохранить себя и иными путями. Мирянину же среди каждодневной суеты музыка необходима — иначе можно прийти в полное расстройство! А это ни себе не на пользу, ни семейным делам, ни службе. Помолчав, добавил: — Всё в непостоянном мире течёт и движется. Покоя в нём нет — это неизбежно; но важно, как идёт это движение. Музыка его упорядочивает — за этим её в древности и изобрели. Пять голосов, они же суть пять чувств, пять сторон света, пять цветов, пять ступеней познания… Намма почтительно слушает. Мог ли этот наставник заказать кражу? За плату — едва ли; а вот намекнуть какому-нибудь из своих учеников? Если так — плохо: в обители обыска не учинишь, даже тайного. Может быть, в Конопляном храме и удастся найти монаха, который согласится за это взяться, — но он явно будет не первый и даже не десятый в сыщицком искусстве. Жаль, что из Полотняного приказа мало кто принимает постриг… Наверняка в Южном городе есть свой храмовый сыскной отдел. Но наладить с ним сотрудничество будет явно непросто. Особенно учитывая, что казённых полномочий на расследование у Наммы сейчас нет. С другой стороны, досточтимый Тэмборин несёт в своём храме весьма высокий сан. Если бы захотел сыграть на Олене — написал бы в сокровищницу, испросил бы дозволения — скорее всего, дали бы. Не Нанкан, так Нанканов начальник. — Могу ли осведомиться: а кого досточтимый считает лучшим своим учеником? Тэмборин разводит ладонями: — Кого считать лучшим учеником? Того ли, кто пришёл ко мне и достиг наибольшего мастерства? Или того, кто от игры наиболее счастлив, пусть и не лучше иных играет? Даровитого, ставшего искусником, — или бездарность, доросшую до посредственности? Можно мерить пройденный путь, можно — затраченные труды, можно — природные данные. Вздыхает и добавляет: — Был юноша — более других одарён, труднее иных обучаем, сильнее всех мною любим. Но его я, увы, потерял много лет назад. Среди музыкантов Южного города его нет. Младший советник сочувственно склоняет голову. Любопытно, что досточтимый не сказал про этого своего ученика «он умер». Может быть, тот и жив — только почему-то отказался от музыки. Или пропал из виду. — Так бывает и в других науках, даже в нашем сыскном деле, — подхватывает Намма. — А почему было трудно учить этого одарённого человека? — Музыке можно обучить хилого, слепого, глупого, неподготовленного… Но трудно — человека нечестного. И природу трудностей с тем юношей я понял слишком поздно. — Пришлось от него отказаться? — Он сам отказался, — качает головой Тэмборин. Кажется, с сожалением. — А почему ты об этом спрашиваешь, столичный гость? Младший советник колеблется, потом — решается: — Я веду расследование кражи. Тайное расследование. Похищена лютня, поэтому… — Чья лютня? — Из Государевой сокровищницы. Разглашению это не подлежит, досточтимый. Монах пожевал губами: — Тогда, думаю, ты не там ищешь. Музыкант может украсть у другого музыканта его снасть. Не потому, что та так уж хороша, а чтобы обездолить соперника. Но если украли снасть, на которой никто не играл… Не стоит ли поискать среди врагов тех, кто отвечал за её хранение? — Но говорят, это замечательная лютня… Тэмборин качает головой: — Лютня не может быть хорошей или плохой сама по себе. Хороша или плоха пара — лютня и лютнист. Если они подходят друг другу — есть чем восхититься. Если же нет… И мастерство музыканта, и мастерство того, кто лютню делал, окажется бессильным. Нельзя узнать, подходит ли тебе лютня, не сыграв на ней. Или хотя бы — не услышав её. — Но тогда, наверное, можно всю жизнь искать свою лютню? Перепробовать тысячу, не найти — и продолжить поиски в сокровищнице? Монах задумывается, потом говорит: — Такое возможно — и не только для музыканта. Для того, о чём ты говоришь, не надо быть искусным лютнистом — надо иметь страсть к игре. К сожалению, музыка, как и всё в этом мире, способна стать предметом страсти. Дурной страсти. Тогда… Приведу сравнение: музыкант, не нашедший своей снасти, бросает играть или играет на неподходящей. Подобно тому как мирянин, не нашедший себе любви, остаётся одиноким или живёт с постылой. Случается, что мужчина упорно перебирает женщин одну за другой в надежде встретить ту, свою. Такого назовут страстным женолюбом, и за морем известны примеры, когда развратник посягал и на царских жён… Но эту страсть, во-первых, трудно скрыть, во-вторых, она всё же встречается редко. То же самое и со страстью к музыке. Если бы похожий человек был в Южном городе, я бы знал. И назвал бы его тебе. Я… Тэмборин взглядывает на свою лютню. — Я, увы, не чужд порока ревности. — А тот твой ученик… Бывший ученик: не этой ли страсти он был подвержен? — Нет. И в этом случае я бы сказал: к сожалению, нет. Авабо… Его звали Авабо, как теперь его имя, я не знаю. Но если бы ему вот хоть настолько, — монах отмеряет на пальце один сустав, — была присуща страсть музыканта, он бы не совершил того, что совершил. Не продал музыку за горстку мусора. Что досточтимый называет мусором? Если серебро или золото, то увы, наш круг подозреваемых это не сужает. Страстный любитель и продажный знаток: для нашего дела любого из них было бы достаточно и одного, но ещё убедительнее они выглядят как пара. Левый голос Гнева нету, а страх перед гневом, видимо, остался. Не перед чьим-то, хоть бы даже и господина Юимы, — перед собственным. Вот идёшь ты мне навстречу по Пятой улице, досточтимый наставник. Шествуешь, сопровождаемый учениками. Сразу заметно, кстати, кто у тебя дитя для почёта, из хорошей семьи, кто для охраны и услуг, а кто для сердца, то есть ради музыки. Деваться некуда, двадцать-тридцать шагов — и ты меня тоже заметишь. А я ведь не скажу, как хотел бы: тут кое-кто тебе передаёт, что благодарен, и посылает напев, уж не взыщи, привязанный ко мне, а не к изящному цветочку. Кабы тот напев можно было изложить на бумаге — я бы сам к тебе не сунулся… и так далее. Нет, теперь, о учитель, я хорошо понимаю Мару, царя всех демонов. Как его разбирало при виде Просветлённого. Был бы ты чванный, дородный монах, светильник Закона, краса Южной столицы… Был бы тайный грешник, монах лишь по платью, а на деле музыкант… Но вот ты шагаешь с посошком, скромный такой, благостный, спокойный — и я чую, что не смолчу. Спрошу: вот зачем ты, наставник, слушал кого попало? Перед тобой оговорили человека, кажется, из близких к тебе. Да что там — оклеветали вообще-то монаха, младшего твоего собрата по общине! А ты сразу и поверил. Почему? Ах, по притонам парень шлялся! А зачем? Ты его самого хоть спросил? Может, то была уловка? Ах, тайну разгласил! Во-первых, не успел, только пообещал. Во-вторых, почём ты знаешь, какую тайну он бы разглашал? Твою — или первую, какая в голову пришла бы? Или вовсе новую, нарочно на месте сочинённую? Благо никто не разобрал бы всё равно. Ах, искусство продал! А может, наоборот: купил? Выманил у тех, кому оно не нужно, из дурных рук в хорошие… Незачем досточтимому это слышать: или без меня всё давно понял, или и сейчас не поймёт. А спутник его, который охранник, меня уже видит и посохом показывает: иди поближе, если хочешь благословения, а нет — кланяйся, где стоишь. А демону, как известно, склониться, приветствуя достойного монаха, — примерно так же гадко, как монаху почтить демона. И я обратился в бегство. Только не мимо досточтимого и не назад, откуда пришёл, а вбок. Ну и что, что там забор. Что я, не перелечу? Вор! — кричат. — Держи вора! Вон он, в усадьбу полез! Сами подумайте, монахи: был бы я настоящий вор — уже бы припадал к стопам вашего учителя. С самым постным видом. Ибо вору важно выглядеть приличным человеком. А мне — нет. Усадеб тут две, я место удачно выбрал: где от внешнего забора отходит изгородь между двумя подворьями. Хошь направо, хошь налево. Справа сад ухоженный, у ворот стоял привратник — и тоже стал орать — и ещё пёс залаял. Слева бурьян, и мне, должно быть, как раз туда. Ну что вы за люди, жители Южной столицы? Как можно вопить и топать, когда тут — играют? Тихонько, даже с улицы слышно не было. Словно бы даже не игра, а почти без звона кто-то перебирает струны. Как если бы впотьмах заветное письмо по сотому разу перечитывал человек, на буквы уже не глядя. Хотел бы я знать, кто это. А ну как замолчит? Ведь замолчит, если вы не уймётесь! — Госпожа монахиня! — голосят из-за забора. — Осторожнее, тут грабители! В ответ — старческий голос из-за бурьяна: вы, мол, им напомните, что воровство есть грех! И собачек, собачек спустите! А струны не молкнут. Я подобрался поближе к дому — на крыльце пусто, но играют тут, за ближайшей перегородкой. Сижу, слушаю. Напев из Срединной Столицы: «Запретный сад». Руку — не узнаю. Не прекращая игры, кто-то из дома негромко спрашивает: — Кто там под крыльцом сидит? Красть у нас нечего, в обучение я только юных девиц беру, поклонников монахине не положено. Голос другой, молодой. Хорошо, отвечаю по порядку: — Напев твой красть мне незачем, он известный. А звук украсть нельзя. В ученики не прошусь, хоть мне и нравится, как ты играешь. А что до монахинь, то им я не поклоняюсь, равно как и монахам. — А кто, кроме демонов, презирает монашество? Иноверцы? По выговору ты не заморский барамон. По слогу — не закоснелый книжник. По запаху… Учёная женщина, монахиня, как сама сказала. Не рассказывать же ей, где я ночую и когда в последний раз мылся. Кстати, пора бы уж… — Угадала! Таков смрад пепелищ, демонских обиталищ. Она, кажется, усмехается: — Буду знать. Так чего тебе надобно, демон? Искушать будешь? — Буду! Сыграй ещё! — А что на ваших пепелищах предпочитают слушать? — Рычание победителей и стенания поверженных. Было бы мне этого надо — сюда бы не явился. «Вешнее ненастье» знаешь? Вполне себе искушение: этот напев тут мало кто слышал. Или досточтимая соврёт, или уклонится, или возгордится, что таки-знает. — Да весна уж прошла… Ну да ладно. Знает! Сыграла первую часть. Про то, как раньше срока бурей сорван вишневый цвет вместе с ветками, про снег на всходах… И про страх будущего голода, что хуже самого голода. Очень неплохо, я такого не ожидал. Дальше там про Государя: за что ему такое испытание и как дальше быть. Что, не решится? Считается, это вообще-то мужской напев. Да разве не бывало и государынь в такой передряге? А она говорит: — Бесплатно — хватит. Мы, знаешь ли, нуждаемся. Как насчёт сокровищ трёх миров? — Я бы расплатился. Только у меня снасти с собою нет. Ничего не ответила. Но — поняла! Отодвигает створку, кладет лютню на крыльцо. Я поднялся. Взял, заиграл. Вот так и познакомились. (Продолжение будет)