Рассказы Облачной страны: Состязание (2)
Сочинительницы
(тот же день)
Жарко здесь. И от занавесов, и от курений. Тут повсюду горят благовония в жаровнях, пахнет дымом и нагретой медью. Сестрёнка даже зачихала.
Зовут. Вылезаем через длинный проход среди разгородок. Кто за которым занавесом живёт, я потом разберусь.
Рабочий покой — огромный. Дым в половицах отражается, как в воде. А народу мало: три служанки и две дамы.
Кланяемся. Размещаемся у столиков с закуской. Давно пора вообще-то.
Что за голос у Рассветной госпожи! Рокочет из глубины нутра:
— Очень хорошо. Все в сборе. Дитя прелестно. Наметим основные события и разбивку глав, перед закатом доложим Государыне.
Вторая дама совсем детским голоском тянет:
— Только сначала всех посчитаем. Влюбленных, возлюбленных и остальных. И всех назовём. Иначе я запутаюсь.
Мачеха моя отвечает:
— А уже решено, где происходит действие и когда?
— Давней старины не касаемся, — сообщает Рассветная госпожа. — Её уже наши супротивницы застолбили. Пишут о годах Великого Обновления, это триста лет назад. Про сторонников тогдашних перемен и про их противников.
То есть за работой Царевны-жрицы мы следим. Это правильно.
— В повестях часто упоминают, — продолжает госпожа Намма, — о поездках в иные страны. Но редко показывают те края. Быть может…
— Посольство? — откликается старшая дама.
— А правда, — младшая, кажется, улыбается, — Ива же, наверное, всё про это знает?
Ива? Мы с барышней не смогли скрыть недоумение. Писательниц это повеселило ещё больше. Рассветная госпожа объясняет:
— Все мы здесь скрыты под прозвищами. Как и пристало, если решаешься показать свои записи другим людям. Я — Третья Застава. Барышня Сандзё — Метель. А госпожа средняя советница, конечно — Плакучая Ива.
— Да, — говорю, — разумеется.
Они же наверняка думают, что я первая читала мачехины творения…
Начинают обсуждать чужие страны. Тут-то и выясняется: о сборах в путь все хоть что-то знают, а госпожа Намма больше всех. Но вот о самих путешествиях — только мачеха моя и только по книгам. Ей брат, чтобы утешить, перед отъездом переводил кое-что из заморских повестей, и его слова запали ей в сердце. А потом и муж пересказывал занятные места из записок об иноземцах…
— Что ж, давайте определяться, — кивает Рассветная госпожа. — Индия отпадает, а то придётся ещё монахинь подключать, для благочестивых тонкостей. Поездки в Китай уже упоминались в «Листьях мальвы» и «Четвёртом ударе колокола» — повторяться не хотелось бы…
— А может быть, речь пойдёт о посольстве на родину твоих предков? — осторожно спрашивает мачеха. — В царство Кудара?
— Заметьте: не я это предложила, — удовлетворённо отвечает Третья Застава. — Но, пожалуй, смогу припомнить семейные предания.
— Тогда и со временем всё ясно! — Метель даже в ладоши хлопнула. — Это когда нам из тех краёв Государыню привезли. Всё равно никто не помнит, кто за нею на самом деле ездил.
— Не стоит придерживаться сугубой достоверности! — предостерегает Рассветная госпожа. — Во избежание… Не всё ещё рассекречено!
Ну да, она ведь — дочка Хранителя сокровищницы, а его предки — переселенцы с материка. Только я не очень представляю, где эта земля Кудара точно была, потому что сейчас такого царства уже нет.
Дальше у них всё пошло гладко. У героя должно быть по одной возлюбленной с этой стороны моря и с той. Но воссоединиться в конце концов он должен с нашей. А заморская дама, может, и есть сама будущая Государыня! И завистников герою тоже хватит двоих: один жестокий, а другой — хитроумный.
Мачеха сперва очень стеснялась, а потом оживилась, даже перебивать начала. И уже словно забыла, что мы впервые при дворе и можем ни с того ни с сего ляпнуть что-нибудь неуместное. Даже слушать приятно!
Барышня Намма потихоньку осматривается. Значит и няньке можно. А то глупо не разглядеть даже, как дворцовые дамы одеты и как держатся.
Бывшей наместнице Рассветного края лет тридцать пять. Примерно как самой Государыне-матери. Как я слышала, госпожа в мужнем наместничестве была недолго, а в основном служила здесь, при дворе. Овдовела несколько лет назад. Повесть её, про «Третью Заставу», прославилась тем, что действие происходит не всё время в Столице, а порой и в дальней глуши.
Лицо у госпожи широкое, угловатое, вид решительный. Под белилами видно: брови выпуклые, валиком. И очень красиво на лбу волосы уложены. Платья летних оттенков, но не травяных, не цветочных, а песчаных скорее. Второе сверху узорное, на нём — поминальное, светлое.
Барышня Сандзё, должно быть, моих лет или чуть постарше. У неё даже не разберу, как покрашено каждое из платьев, перелив тонкий — и то самое, про что мне моя матушка толковала много раз. Как красиво алое с зелёным и с бледно-лазоревым, если их уметь расположить. Получается какой-то цвет без названия, но общий настрой — как в саду, в тени, солнечным днём. Лицо будто на картинке, совершенно образцовое, даже скучно. При этом она, кажется, далеко не дура. И легко ли — знаменита уже своими книгами! А ведёт себя как совсем девочка. Чтобы меньше было заметно, что она ещё не замужем. Впрочем, в Копейном доме, откуда она, мужчины славятся строгостью в делах брака…
Волосы у всех тут, надо сказать, порядочной длины. И даже совершенной. В общем, не чета моим. Надо было соглашаться на накладку.
Служанки еду убрали, принесли столики для письма. Барышня Метель и правда сразу же начала делать заметки. Пока — чего совсем не надо писать, потому что уже не ново.
Пойдём-ка мы в сторонку. А то спросят опять о чём-нибудь, чего мы с барышней Наммой не читали…
Наблюдатель
(тот же день)
Вот кому-то и брат, и муж книжки пересказывают. Хотя оба занятые по службе люди. Мой супруг, пока странствовать не ушёл, сидел всё больше дома. Книжник! Нет, иногда рассказывал, про что читает: либо из жизни Просветлённого и разных его учеников — либо справки и доносы о нынешних подвижниках Облачной страны. Даже советовался, чему можно верить, а что доносчик — как там мачеха говорит? — читал когда-то и не удержался, приписал к случаю.
Я-то думала, мы подружимся. В конце концов, муж — не влюблённый, бурной страсти не требуется. Вроде и уживались на Восьмой улице. Но вот что хуже всего: хочу, он говорил, служить при господине. Не ведомству, а человеку. А разве прежний государь его самого за человека держит? За справочник ходячий. Нужен — вытащат из корзинки, нужда прошла — обратно запихнут. А даже братец по своим древним книжкам говорит: отношения властителя и подданного — двусторонни!
И никакой определённой должности у мужа нет. Вот мачеха — госпожа средняя советница, Третья Застава — бывшая наместница. А я, спрашивается, кто? Супруга паломника? Так и представляться, если что? Обидно.
Ладно, раз уж у сочинительниц их герой в Индию не едет, то мне и подсказывать ничего не придётся. И хорошо. Они уже так увлеклись, что обсуждают в полный голос — даже барышня морщится. Вон там в углу стоят полки со свитками и бумагой. За ними, правда, кто-то уже пристроился — но, наверное, это прислуга, раз не знакомили. Если мы туда потихоньку переберёмся, она исчезнет. Это тут очень чётко поставлено, как я вижу.
Не исчезла. Придётся здороваться?
— Пожалуйте, залезайте, — говорит и подвигает подол.
А заодно и пересаживается на колени. Раз не видно — можно, стало быть, и во Дворце было прилечь?
Спрашивает, указывая глазами на дитя:
— Дочка Полотняного следователя?
— Нас тут две его дочки, — отвечаю.
— А я Пересмешница.
И никаких уточнений. Я, что ли, сама должна знать? Может, это тоже знаменитость?
Она, даже когда сидит, очень долговязая особа. Ростом не меньше чем на голову меня выше. Волосы забраны сзади в белую обвязку, хвостик только виден. Между нами говоря, это затем, что коротковаты они у неё. Надо бы и мне так.
Зато лицо длинное, особенно нос. И двигается. Я вот тоже не умею улыбаться так, чтобы белила не сыпались. А тут воротники уже основательно припорошены.
Так как назваться-то?
Ну, ладно. Раз надобно прозвище…
— А я — Летучая Белка.
Та серьёзно кланяется. Видимо, не очень глупо прозвучало.
— А ты тут зачем? — как-то неучтиво выходит, но она не обижается. Отвечает:
— Я наблюдатель.
И понизив голос:
— Чтобы не жульничали!
Это уже занятно:
— А как тут можно сжульничать? Нам правила передали, но только в общих чертах.
— Значит, так. С каждой стороны по три дамы. По крайней мере у одной из трёх должен быть по-настоящему хороший почерк. Переписчики не допускаются! Также хотя бы одна должна обладать звучным голосом: перед судьями повести будут читаться вслух. Длина ограничена, но насколько — выясним завтра. Когда раздадут беловую бумагу, двум сторонам поровну. Короче можно, но если лист в лист, будет круче. И не более пятнадцати вставных песен. Новых! Из святых книг выдержки допустимы, из казённых грамот и прежних повестей — ни в коем случае! Ну, и само собой, у соперниц не передирать.
Вот уж не думала, что при дворе в ходу подобные словечки. Хотя братец мой или господин Хатидзё, опытный царедворец, тоже дома этак выражаются.
Ой! То-то я думаю, что с этой дамой не так…
И рост. И носик. И кожа под белилами какая-то смуглая. И руки из-под рукавов мелькают — крупные для девушки. Может, и правда наблюдатель? А не наблюдательница…
Она между тем продолжает:
— И есть не правило, но негласное распоряжение. Чтобы действующих лиц не больше пяти десятков. Нарочно для Метели.
— А она любит, чтоб больше?
— Ну, в повести про метель у неё их сто пятьдесят шесть. Я считала. По слухам, ещё одну повесть она так и не доделала, но там народу было свыше двух сотен.
— То-то она с этого начала.
— И правильно сделала. Хотя про метель всё равно хорошо получилось. Мне там скороход даже больше нравится, чем его господин.
Была не была — спрошу! А то дальше ещё труднее будет.
— А что там со скороходом?
Пересмешница не удивляется. Может, ещё не совсем все читали эту повесть?
— Там основные герои — знатный господин и барышня, которую он перепутал с другой. А при господине состоит скороход, немного забавный, но преданный. У скорохода возлюбленных — множество, и ни с одной он не успевает довести дело до конца, потому что его призывает служба. Столько сердец разбил — страшно сказать! У господина там стихи хорошие, а скороход — сам хорош, как живой. Но всё-таки слишком много народу…
«Как живой» — это разве похвала? Повести вроде бы затем и читают, чтобы от жизни отвлечься…
— Вот, собственно, и все правила. А дальше уже руководствоваться придётся вкусом. В общем, ничего страшного!
Голос у Пересмешницы скорее приятный. Но вот если бы я такой подслушивала — не поручилась бы, девушка это говорит или юноша.
Госпожа Намма подходит — покормить. Я пока принесу ещё пелёнок.
Но если юноша… А Государыня-то знает? Как-то не могу себе представить, чтобы она себе завела переодетого красавчика. И никто бы об этом не знал. Или он не для неё, а для кого-то из дам? Попробую спросить, что скажет этот наблюдатель о Третьей Заставе. Та всё-таки вдова… Или барышня Сандзё потому и не замужем, что тоже всецело отдалась дворцовой службе?
Или тут дамы вообще ни при чём, а где-нибудь за книжками у наблюдателя припрятан кинжал. На случай покушений. Или его не оружному бою учили, а как моего мужа — чтобы жреца скрутить, не поранив, когда тот в припадке. Это ведь и тут пригодится, ежели дамы ссориться начнут, или при тех же покушениях… Впрочем, драться выучить можно и девушку. А что эта особа служилого рода, и даже, скорее всего, воинского, — сразу видно, уж какого бы полу ни была.
Государыня
(тот же день)
У сочинительниц перерыв. Только как-то бестолково они его используют. Барышня Сандзё плачет и пишет на отдельном узком листочке. Стихи, должно быть:
— Ведь завтра — Седьмая Ночь…
Ах да. Седьмая ночь седьмого месяца. Праздник: свидание небесных влюблённых на Сорочьем мосту. Только нам всё равно работать надо.
Рассветная госпожа ворчит почему-то:
— Дикари дикарям рознь. На наших островах людоеды редки. Вернётся твой милый, не реви. Уж хотя бы столичного гонца воевода Востока оборонить сумеет. А то слишком неудобно вышло бы…
Любопытно: барышня Метель хоть одного живого дикаря видела? Впрочем, раз у неё в порубежье милый друг, а не родичи, — наверно, ей таких гостинцев не присылают…
Сестрёнка будто родилась во Дворце: никакого трепета, чмокает спокойно, словно дома. А мачеха моя между тем шушукается с наблюдателем. Тот даже вылез из-за полок наполовину. Положим, кормящую мать никто не осудит, а соглядатай должен уметь перебарывать стыдливость…
Разговаривают, как ни странно, не о младенце:
— Они попали на гору бессмертных, что стоит среди моря? Или на остров Фудараку, — говорит наблюдатель.
Учтиво! В нашем Конопляном доме из всех заступниц милосердных главной выбрана Каннон, Чуткая ко Звукам. Про неё мне муж много рассказывал, а ещё раньше — батюшка. И про её дальний остров, куда приплывают моряки со всех пропавших кораблей. Это и есть Фудараку.
— Только я, — отвечает мачеха, — даже главных бессмертных по именам не знаю…
— Главное, все одеты в перья. И лес на горе — в цвету и в плодах одновременно.
— И глядя на эти деревья, день за днём, он вспоминает, как кратко цветенье в родном краю… — мачеха уже растрогалась, — слагает стихи…
— Кстати о стихах, Ива, — замечает Пересмешница. — С ними оплошать никак нельзя. Судить состязание будут Государевы сановники. Повестями они едва ли увлекаются. А песни — другое дело.
— Это точно не я, — качает головою госпожа Намма, — ты же знаешь, как у меня со стихами.
Эге. А они, похоже, знакомы. Только непонятно: откуда? Разве что по тем временам, когда мачеха ещё у себя дома жила? Любопытно!
— Боюсь, тут у вас будет самое слабое место, — сочувственно качает головою наблюдатель. — Третья Застава тоже песнями не знаменита. В повести про метель стихи были очень хороши, но вот в том, что я слышала из нового сочинения барышни — словно другой человек складывал, никакого сравнения! А у Царевны — сама знаешь, чьи песни будут…
Мачеха совсем приуныла. И в самом деле: если у нас повесть будет лучше, а судьи оценивать станут по одним стихам — обидно выйдет!
На самом деле некоторые господа почитывают женские книжки. Мой супруг, например, их читал даже больше меня. Что, правда, и нетрудно…
— А кто судить-то будет? — спрашиваю я, подходя, как ни в чём не бывало.
— Точно не знаю. Думаю, постараются, чтобы не слишком близкие родичи участниц.
Кто наверняка уже знает, так это господин Гээн. Глава его Обезьяньего дома во дворце старший по танцам и развлечениям. Можно мне будет отсюда матушке написать? Я-то не состязаюсь, мне не запрещено?
А наблюдатель, значит, всё-таки не совсем всезнайка. Или притворяется.
Покушать перед сном — это правильно, это и я люблю. Но кто же засыпает во время еды? Прошу прошения, барышня Намма, но придётся тебя побеспокоить.
— Гу-уу!
Вот и молодец. Иди сюда. А мама пойдёт дальше сочинять.
Краем уха слышу: счастливый остров принят без возражений, двинулись дальше. Госпожа Третья Застава рассказывает про царство Кудара.
Вдруг входят ещё какие-то дамы в белых накидках. Всё осмотрели, убедились, что мокрые пелёнки убраны, а чистые наготове. Барышня Метель спешно собирает листы с полу.
— У тебя зеркало есть? — страшным шёпотом спрашивает наблюдатель.
Как-как?! Это чтобы у опытной придворной дамы не было с собою зеркала? Это чтобы соглядатай, да в женском платье, не запасся зеркалом — чтоб удобней было подглядывать?
— Изволь, — говорю. — Только возьми у меня из-за пояса. Если я сейчас кое-кого отпущу, крику будет!
Зеркальце маленькое, ручное, но увесистое. Пересмешница наскоро поправляет белила. Или надо было убедиться, насколько прочно у меня руки заняты? И что ещё есть при мне из тяжёлых или острых предметов…
Опять вошли две дамы. Склонились по сторонам от входа. Наши все тоже раскинули рукава и кланяются. Надо и нам. Эх, сейчас… С сестрёнкой на руках бить земные поклоны ужасно неудобно!
Барышня Намма, конечно, недовольна. И очень недовольна! И все должны об этом знать! Лежу носом в пол и вижу: белый-белый подол плавно приближается прямо к нам. Сейчас выгонят с позором!
— Садись скорее! Придавишь!
В точности как кормилицыны знакомые у нас дома. Только голос…
Правда царственный. И звучит не гневно, а как будто она почти улыбается.
Перехватываю сестрицу, начинаю укачивать. Вижу: к нам протягивается белый рукав. И ладонь: тоже белая, очень худая. Пальцами поводит вправо-влево над головой у дитяти.
Маленькая барышня следит за нею глазами. Замолкает. Потом молвит:
— Ээ-э?
— Именно, — убедительно говорит Государыня-мать. Медленно отводит руку и идёт на середину покоя.
Никакого рёва вслед.
Волосы у Государыни длиннее роста, лежат сзади на подоле. Совсем без седины. А спереди отрезаны две боковые пряди, по-вдовьему.
При том что прежний государь не умер. Всего-то в монахи ушёл.
Поди пойми: уж если горевать так, в полную меру — то зачем состязание? Или это такое горе, что проходит прежде, чем волосы отрастут?
— Вы, я вижу, уже начали, — говорит Государыня, усаживаясь перед дамами. — Ну, рассказывайте!
Госпожа Третья Застава начинает излагать замысел. Знатный молодой господин редких способностей высоко ценится Государем. Связан нежным взаимным чувством с барышней из достойнейшего рода. Завистники пытаются загубить кавалера или опорочить, добиваются, чтобы его отправили за море послом в царство Кудара.
Государыня-мать чуть склоняет голову. Кажется, одобрительно.
Один из завистников рассчитывает, что посол там, за морем, или не справится, или, наоборот, так блестяще исполнит службу, что наживёт ещё множество врагов. Это надо обдумать. А другой, жестокий, подговорил моряков по дороге сбросить молодого господина за борт! И тот уже прощается с жизнью и с далёкой возлюбленной в сердце своём. Но тут налетает буря, подхватывает судно и приносит его к чудесному острову…
Выслушав, Государыня говорит:
— Это мне нравится. Но не хотелось бы, чтобы он провёл там остаток своих дней. Или хотя бы половину повести. За это время даже чудесный остров может наскучить слушателям.
Сказано без едкости, хоть так и можно было понять: всё бы вам про волшебные красоты выдумывать… Скорее, со знанием дела Государыня это говорит. Ведь то, что мне доводилось выслушивать от господина Хатидзё — о святых местах да о чудесах, — наверняка сотой доли не составляет из семейных разговоров прежнего государя… И всё в том смысле, что ты-то тут уж никак не чудо, и брошу я тебя, чуть лишь представится случай.
Вот, бросил. Большой праздник. По-моему, Государыня сейчас как раз и готовится его отметить. Не удивлюсь, если где-нибудь во дворце другие дамы шьют роскошные платья на всю свиту, третьи на гуслях и дудках разучивают напевы, подходящие для торжества… А мы состязаться будем. И ведь нашей Государыне важнее выиграть, чем Царевне. Так что надо постараться.
Дальше сочинено ещё только приблизительно. Но ясно, что наш посол доберётся до Кудары, явит опять свою добродетель, понравится тамошнему государю и его дочке. Как — пока не придумано. А потом вернётся на Облачные острова, с невестой для нашего царевича — и сам воссоединится со своей любимой. Как звезда Пастух со звездой Ткачихой в Седьмую ночь…
— Всё хорошо, — говорит Государыня. — Обстановку в державе Кудара и заслуги нашего посланника продумайте тщательно. Время ещё есть. Помните, что слушать будут государственные мужи.
Даже отсюда видно, в какой ужас пришла госпожа Намма. Да и Метель, кажется, беспокойна. Третья Застава невозмутимо кланяется и отвечает:
— Приложим все усилия. Исчерпаем весь наш скромный опыт в таких делах.
Как гордо звучит у неё это: «скромный»! Да, мол: не зря мы, женщины, скромно сидели то дома, то во дворце, слушая мужские государственные решения. Пришла пора сказать, как нам всё это нравится, — и скажем!
Государыня легко встаёт. Будто платье само сложилось, толкнуло вверх. Пока можно, смотрю. Очень красивая и очень хрупкая госпожа. И очень усталая.
Верно решил тогда, весной, царевич Кандзан у себя в горах. Незачем ему было возвращаться. Его, грузного и довольного, рядом с нею уж точно не представишь.
(Продолжение будет)