?

Log in

Умблоо
Умблоо
Беллинсгаузен и Лазарев: Новая Зеландия  
7-янв-2017 10:20 am
Кладжо Биан
(Продолжение. Начало см. по метке «Беллинсгаузен»)

Все рисунки — Павла Михайлова

Из Новой Голландии «Восток» и «Мирный» в мае 1820 года направились в Новую Зеландию. Переход был трудным, попали в шторм, да ещё умер судовой слесарь, упавший с мачты ещё при ремонтных работах в Порт-Джексоне и так и не оправившийся. Переход занял почти три недели — зато сама Новая Зеландия и местные жители путешественникам понравились настолько же, насколько не приглянулись австралийцы. Предоставим слово астроному Симонову:
«Скоро увидели мы берега Новой Зеландии, без труда вошли в Куков пролив, но не скоро проникли в залив Королевы Шарлотты. […] Едва мы остановились на время в этом месте, как две лодки, наполненные жителями острова, отъехали от берега и плыли к нам. Большая часть сидящих на лодке гребла короткими веслами, каждый про себя, без всякого порядка. Подъехав к шлюпу, на передней лодке, вероятно, старший из присутствующих там жителей встал и долго говорил нам нараспев что-то на своем, довольно приятном для слуха, но непонятном нам языке. Чтоб объяснить им наше дружеское расположение, мы распустили белые платки и показывали им знаки, чтоб они безбоязненно приставали к шлюпу. Не знаю, поняли ли они наши знаки, но нескоро они нам вверились, однако же пристали к борту, и сначала вошел на шлюп один только старший. Он поздоровался с нами пожатием руки и вновь начал говорить что-то очень продолжительное, а капитан, чтоб прекратить его длинную и непонятную для нас речь, подарил ему зеркальце, ножик и несколько пронизок, что очень красноречиво высказало ему наши дружеские намерения, и притом язык подарков понятен для всех народов. Старшина новозеландцев был очень доволен подарками, но ему хотелось получить что-то другое, и усердно толковал нам, что ему нужно “фау”, но мы его на этот раз не поняли.
Между тем, приискав в путешествии капитана Кука, что по-новозеландски рыба называется “ика”, мы сказали это слово старшине, бывшему на шлюпе. Он тотчас понял, что мы желаем получить от них свежей рыбы, и, обратившись к своим лодкам, закричал громко: “Ика”. За ним и люди, сидевшие в лодках, несколько раз повторили: “Ика, ика”. При этом казалось нам, что они телодвижением своим выражали некоторого рода удовольствие, что легко могут удовлетворить желанию нашему. Капитан приказал подать старшине рюмку рому; он выпил полрюмки и, кажется, не очень был рад нашему напитку, а толковал нам что-то такое, чего мы не поняли. Наконец, он сделал несколько знаков, выражающих его к нам дружелюбие, и уехал вместе с другими добывать нам рыбу – по-новозеландски “ика’’. В лодках не было с ними никакого оружия, что означало, по-видимому, совершенное их к нам доверие.
Это уже совсем другой народ в сравнении с новоголландцами. Новозеландцы показались нам людьми с огнем ума в глазах, с воинственной гордостью в осанке, с приятными чертами лица. Некоторые из них напоминали мне древних римлян, как я видел их на эстампах, особливо когда мантия висела на плечах новозеландца, а перья развевались на голове его. Разумеется, их правильные и приятные лица обезображены были некоторою одичалостью и татуировкой, которою они тщательно покрывали различные части своего тела. Рост их довольно высокий; костистые, плечи широкие, сложение крепкое, мускулистое; лица худощавые; цвет лица и тела очень смуглый, почти бронзовый; волосы черные, длинные, у иных гладкие, а у других курчавые. Сзади они отпускали свои волосы длинными локонами, а спереди стригли их и пересыпали красным порошком или мазали красной краской.


Так как […] в этой широте Южного полушария бывает довольно холодно, то новозеландцы имели уже нужду в платье. Для этого они делали пряжу из широких листьев растения, называемого новозеландским льном (phormium tenax). Из этой пряжи, которую можно сучить так тонко, как лен, они ткали различные ткани, смотря по потребности, и тонкие, и плотные, и косматые, как наши меха. Все платье их делалось из этих тканей – более или менее тонких, более или менее теплых, – смотря по временам года. Оно состояло, во-первых, из камзола, которым они обертывали свое тело от груди до пояса; сверх этого, они перепоясывали себя лоскутом ткани, наподобие юбочки, висящей от пояса до колен. Как юбочка, так и камзол придерживались на поясе плетеным кушаком, а сверх этого нижнего платья накидывалась и укреплялась у шеи веревочкой теплая или холодная мантия, смотря по погоде и по температуре воздуха.
Главное украшение и щегольство новозеландцев состояло в татуировке, то есть в расписывании лица и тела. Эти операции делались с малолетства и обыкновенно влекли за собою лихорадку, продолжавшуюся несколько дней. Затем они делали маленькие сквозные отверстия в средней преграде носа, как новоголландцы, для вкладывания палочки поперек носа над верхней губой, а в ушах пронимали большие дыры и вкладывали в них вместо серег пучки птичьего пуху.
Несмотря на то, что природа или бездействие изобретательного духа лишили их металлических средств и важных пособий для общежития, какие извлекаются на твердой земле из железа, надобно еще удивляться искусству новозеландцев делать ткани и лодки. […] Подводная часть их обыкновенно выдалбливалась из одного дерева, а сверху привязывались веревками еще по две доски на каждой стороне, вышиною в поларшина, а чтобы не было течи, то в связах досок и лодки они клали камыш и закрывали его снаружи и внутри лыками […] Украшение лодок состояло по большей части из резной работы, представляющей карикатурное изображение человеческого лица, а на корме – из бревна, поднимавшегося на 2 аршина вверх; резные фигуры, кормовое бревно и верхние доски были покрыты красною краскою.»


И далее: «Едва мы бросили якорь и, прекратив работы, сели обедать, как новозеландцы опять приехали к нам и без всякой боязни вошли почти все на борт, оставляя на лодках по одному человеку. Капитан попросил пригласить старшину с нами обедать, встретил его со всею вежливостью Океании: обнялся с ним, поздоровался прикосновением носов и посадил его за столом на первое место между собою и М. П. Лазаревым, который у нас же обедал со своими офицерами. Все лежащее на столе его удивляло, он все с любопытством рассматривал, но кушанья отведывал не прежде, как удостоверясь, что и мы едим то же. Всего охотнее он ел сухари и сладкие кушанья. Вино ему не очень нравилось. Между тем он объявил, что люди его привезли много ика (рыбы), и опять толковал “фау” и “токи”. Между тем капитан всеми известными ему способами уверял его в своих дружелюбных намерениях к жителям Новой Зеландии и в доказательство своего дружеского к ним расположения подарил ему, как старшине их, прекрасно выполированный топор. Получив эту драгоценность, он вскрикнул: “Токи, токи”, и радость выразилась на его лице. Он истощил все способы изъявления благодарных чувств к капитану и назвал его “гоа” (приятель). Тут мы узнали, что “токи” значит топор. Более он был уже не в силах сидеть за столом: спешил показать полученный им драгоценный подарок своим соотчичам. Как обед наш кончился, то и мы пошли за ним на шканцы.
Тут началось совершенное торжище: по приказанию капитана командир шлюпа выменил у них на запасенные во множестве пронизки, гвозди, зеркальцы, шелковые ленточки и другие безделицы до семи пудов рыбы, между которыми была камбала, форели, макрели и треска. Прочая рыба была совсем нам неизвестна, но вообще очень вкусна. Судя по ничтожной цене вещей, которые они у нас охотно брали, новозеландская рыба и вкусные морские раки очень дешево нам обошлись. Офицеры также меною приобретали новозеландские ткани, одежды, военное оружие, домашние их вещи и рыболовные орудия и другие предметы любопытства – ничтожные, но редкие для нас – европейцев. Мы узнали, что “фау” значит гвоздь.
Из примеров моей личной мены с новозеландцами можно видеть, какую цену они приписывали нашим вещам, совершенно не понимая их употребления. Так, я выменил у начальника очень хорошо обточенную костяную иглу, с помощью которой они делают свои ткани, на отломанную от медного подсвечника ручку, похожую на перстень; на другой день я видел этот обломок в ушах, вместо серьги, у постороннего новозеландца, а не у того, кто от меня получил его. Другой за костяную удочку выменил у меня маленькую красную ленточку и прыгал от радости. Третий таинственно показывал мне из-под плаща своего долото, сделанное из нефрита, и, по-видимому, дорожил им, потому что он не соглашался уступить его мне ни за гвозди, ни за бутылку, ни за красную тесемку, ни за замок, которого я объяснил ему употребление. Наконец, после многих неудачных моих предложений, он отдал мне долото за предложенный мною ему в шутку лоскуток простой писчей бумаги, величиной в осьмую долю листа…»

Беллинсгаузен с удовольствием отдельно отмечает трезвость гостей: «я пригласил начальника к себе в каюту с нами отобедать. Его посадили в первое место между мною и господином Лазаревым. Он все столовые вещи с удивлением перебирал и рассматривал, но есть не принимался прежде, нежели другие показали пример; тогда осторожно, и притом неловко, вилкой клал кушанье в рот. Вино пил неохотно. […] Прочих зеландцев угощали на шканцах сухарями, маслом, кашицею и ромом. Они охотно все ели, но рому достаточно было на всех одной чарки. Таковая трезвость их служит доказательством весьма редкого посещения просвещенных европейцев, которые, где только поселятся, приучают жителей пить крепкие напитки, курить, за губу класть табак и напоследок, когда сии люди непросвещенные испытают бедственное употребление горячих напитков, тогда принимаются доказывать им, как гнусно вдаваться в пьянство и прочие вредные склонности.
Зеландцы, по окончании своего обеда, сели в два ряда друг против друга, начали петь довольно изрядными напевами и весьма согласно. Один из них всегда запевал, а потом все вдруг подхватывали и оканчивали весьма громко и отрывисто; тогда тот же человек снова запевал, и таким же образом все к его пению приставали и отрывисто оканчивали. Нам казалось, что напев их некоторым образом похож на наш простонародный и пение зеландцев состоит из разных небольших куплетов. Наш барабан с флейтою хотя на некоторое время и обратил внимание наших посетителей, но они равнодушно слушали звуки сих инструментов, и начальник объяснил, что и у них есть музыкальное орудие, звукам флейте подобное.»
На следующий день удалось полюбоваться и танцами. О них красочнее всех пишет Симонов: «при взаимных посещениях наших, новозеландцы предлагали нам в виде удовольствия представить зрелище их военной пляски, называемой гейва. Это какое-то дикое бешенство, очень странное и единообразное. Пляшущие островитяне обыкновенно становятся рядом, топают в такт ногами на одном месте, руки подымают вверх, бросают друг на друга бешеные взгляды, делают неистовые кривлянья лицом и телом и с диким криком поют песни. На конце каждого куплета они вдруг одновременно останавливаются на правой ноге, наклоняют голову, левую руку опускают вниз, а правую колеблют над головою и с хрипением оканчивают куплеты своей песни. Пляска их выражает что-то воинственное, и, по-видимому, все новозеландцы к ней страстны: едва один начинает, и все мгновенно к нему пристают. Нам понравился один молодой островитянин; однажды мы увели его в кают-компанию и угощали его там различными сластями, а живописец между тем написал с него портрет. В это время вдруг дикие крики его земляков возвестили пляску, и приятель наш никак не мог устоять на месте. Он выпросился наверх, схватил с лодки какое-то копье, пристал к пляшущим, мускулы его пришли в движение, глаза засверкали, и молодой островитянин обратился в исступленного. По окончании пляски всякое действующее лицо гейвы смотрело, как герой, торжествующий победу над своими неприятелями…»



Мичман Новосильский тоже описывает и посещение островитянами кораблей, и высадку русских на остров и с обычной охотой описывает местные нравы: «30 мая новозеландцы на тех же двух лодках посетили наш шлюп; их было человек тридцать. Гости наши были среднего роста; лица их были испещрены черно-синими узорами. Одежда состояла из ткани, которая покрывала их от груди до колен и застегивалась на груди базальтового шпилькой или костью. На плечи наброшена была коротенькая нараспашку епанча, вроде бурки, сделанная из новозеландского льна. Волосы на голове завязаны были на темени в пучок, в который воткнуты были белые перья.
Островитяне здоровались с нами прикосновением носа к носу. Начальник и старшины угощены были обедом; охотнее всего ели они коровье масло, даже попорченное. В это время на шлюпе вытягивали ванты и поднимали из трюма бочки. Зеландцы тотчас принялись помогать матросам и кричали в такт; если случалось, что веревка, которую они тянули, обрывалась, они падали и громко смеялись. Потом началась у них пляска. Все стали попарно в длинный ряд, скакали с ноги на ногу и громко пели:
– Гина реко,
Гина реко!
Тови гиде,
Ней ропо!
Пение это сопровождалось разными кривляньями; глаза их страшно вращались и закатывались под лоб; мускулы были в сильном напряжении, язык высовывался; они сильно топали ногами и предавались неистовым движениям. Пляска эта казалась воинственною и означала презрение неприятелей и торжество победы.
31 мая рано утром, по приглашению капитана Беллинсгаузена, мы отправились на двух, вооруженных фальконетами, катерах на берег. Все офицеры имели при себе ружья и пистолеты; матросы были также с ружьями. Мы пристали в том самом месте, где Кук, во время пребывания своего здесь, видел, как новозеландцы на пиршестве ели куски человеческого мяса. При виде нас все жители разбежались, исключая одного островитянина, по-видимому, более отважного. Когда его обласкали и дали ему некоторые подарки, начали сбираться около нас и прочие новозеландцы. Мы посетили начальника их, человека уже пожилого; он сидел на рогожке в открытом шалаше; потом явились жена его и дочь. Последняя была очень недурна собою и получила от капитана Беллинсгаузена в подарок зеркальце.
Отсюда мы отправились на катерах далее к северу к нашим знакомцам. Подъезжая к селению, мы заметили небольшую речку, впадающую в море. От этой речки в обе стороны тянулся палисад выше роста человека, примыкающий к лесу. С правой стороны было отверстие вроде калитки, чрез которую мы вошли в селение. Навстречу вышел знакомый нам старик начальник; он принял нас очень дружелюбно, приветствовал прикосновением носа к носу и повел к своему дому.
Мы шли вдоль извивающейся речки, берега которой обложены булыжным камнем; по сторонам без всякого порядка разбросаны там и сям шалаши островитян, которые толпою за нами следовали. По перекладине, или живому мостику, перешли мы к дому начальника. Наружный вид его походил на русскую избу и состоял из столбов, в три ряда поставленных. Средние столбы, вышиною в полторы сажени, оканчивались наверху грубым изображением человеческой головы, выкрашенным красною краской; крайние были гораздо пониже и соединялись с средними перекладинами, на которых лежала кровля из брусьев, покрытых листьями. Домик имел в длину около трех и в ширину около двух сажен. На место двери было отверстие в два аршина, закрывавшееся доскою. На противоположной стороне проделано было окно в два квадратных фута, закрывавшееся, когда нужно, рогожкою. Домик разделялся на две комнаты – одну большую, другую гораздо меньшую. В большой, как в наших деревенских избах, были по сторонам широкие скамьи, на которых лежали корзины, пустые тыквы для воды, базальтовый, наподобие лопатки, гладко выполированный камень, кости для удочек и проч. По стенам, обтянутым тонкими рогожками, висели пики в 24 фута длиною, жезлы, начальнические знаки и истуканчики, выкрашенные красною краской. В правой стороне от дома мы видели одно толстое дерево с обрубленными сучьями, наверху которого вполовину уже было вырезанное изображение человеческого лица. Зеландцы очень искусны в резьбе; доказательством тому служат украшения на их лодках, и между тем, кроме острых камней да ракушек, они не имеют для резьбы никаких инструментов.
Старик начальник, помня сделанное ему на шлюпах угощение, желал как можно лучше отблагодарить нас и решился предложить капитану Беллинсгаузену в супружество не старую, но отвратительной наружности зеландку. Капитан Беллинсгаузен, потрепав по плечу начальника, от предложения этого отказался.
При прощании старик удержал капитана Беллинсгаузена и приказал вынести жезл длиною в восемь футов, верх которого был резной, изображающий человеческое лицо с глазами, сделанными из ракушек. Капитан сначала полагал, что этот жезл назначается ему в подарок, но старик желал его продать и, получив за него два аршина красного сукна, очень был этим доволен и показывал свой подарок всем зеландцам. […]
. 4 июня мы были уже готовы сняться с якоря. Прибывшие к нам зеландцы еще раз менялись с нами, отдавая свои ткани, копья, резные коробочки, жезлы, кистени из зеленого камня, топоры, застежки и украшения из зеленого базальта за наши топоры, долота, буравчики, зеркальца, огнива и бисер. Когда они узнали, что мы отправляемся, то, прощаясь с нами, повторяли слова: “Э! э! э!” Один молодой островитянин желал остаться на “Востоке”, но товарищи уговорили его возвратиться на берег.
Жители залива Королевы Шарлотты вообще среднего роста, хорошо сложены и сильны. Обычай намазываться рыбьим жиром и охрою и подвергать себя всем переменам погоды делают природный их цвет лица чернее. Женщины невысокого роста, довольно полны. Замужние скоро теряют свежесть, но молодые девушки довольно миловидны; их черные глаза – не без выражения; маленькие зубы блестят, как перлы; некоторые из зеландок поспорили бы в красоте с европеянками, несмотря на темный цвет лица и татуировку.
Первые путешественники изобразили новозеландцев самыми мрачными красками, но это происходило большею частию от незнания обычаев этих островитян. Они имели обычай встречать иностранцев с военного церемонией, которую европейцы, не поняв, приняли за вызов к бою и отвечали им ружейными и пушечными выстрелами. Новозеландцы, в свою очередь, жестоко мстили европейцам, попадавшимся в их руки, отчего и утвердилось мнение о зверстве и кровожадности этих островитян. Впрочем, ничто не может оправдать их гнусного каннибальства, хотя оно и имеет некоторую связь с их суеверием.
Новозеландцы любят посмеяться, пошутить и очень забавно передразнивают европейцев. Они деятельны, постоянны в своих занятиях, способны к искусствам механическим и понимают торговлю.
Новозеландцы пускаются в дальние путешествия, но не забывают своей родины, о которой говорят всегда с чувством. Когда же, после долгого отсутствия, возвращаются восвояси, восторг и радость их неизъяснимы.
Между родными и близкими существует у них величайшая дружба. По смерти любимого человека они предаются глубокой печали: иные раздирают лицо и тело острыми камнями и ракушками, полагая, что ничем нельзя лучше почтить память умершего, как проливая вместе со слезами и кровь свою.
Можно похвалить новозеландцев за почтение, которое они оказывают старым людям. Старцы всегда занимают у них почетные места на совещаниях, пиршествах и вообще при всех торжественных случаях. Молодые люди слушают их с почтительностью. Часто старики призреваются начальниками единственно по преклонности своих лет.»


«В политическом отношении новозеландцы делятся на разные поколения, напоминающие древние кланы в Шотландии. Каждое поколение имеет своего начальника, избранного из рангатирас, или благородных. Рангатирасы бывают различных степеней, начиная с тех, которые владеют многими землями и невольниками, до тех, которые, кроме звания воина, ровно ничего не имеют. Низший класс народа – вроде невольников. Начальники управляют поколениями неограниченно; впрочем, степень власти их зависит некоторым образом от большего или меньшего влияния, которое они приобретают над народом, или подвигами в битвах, или мудростью в советах, или, наконец, богатством в землях и невольниках. Право наследства и власти переходит обыкновенно от старшего брата к младшему и возвращается потом к сыновьям старшего.
Родовые преимущества так важны между новозеландцами, что простолюдину решительно невозможно возвыситься до степени рангатираса. Рангатирасы очень важничают своими преимуществами. Встречаясь с нами, они тотчас сообщали о своем звании и желали знать, кто из нас какого ранга. Эти благородные дикари легко поняли наши морские чины и тотчас капитана, лейтенанта и мичмана сравняли с соответствующими рангами на их острове.
Закон возмездия (talion) существует в полной силе у новозеландцев: смерть за смерть, кровь за кровь, расхищение за кражу.
Новозеландцы не наблюдают порядка в распределении времени: спят и едят, когда им вздумается, и любят слушать рассказы о битвах. На пиршествах участвуют и женщины; невольники разносят тыквы, наполненные чистою водою. Вина новозеландцы не употребляют, по крайней мере не любят рома и крепких напитков; чай, кофе, шоколад пьют охотнее, когда им предлагают. Спят в хижинах как попало, летом без всякой одежды, а зимою, покрываясь тканью. Полено служит им изголовьем, камышевая рогожка – тюфяком.
Молодые люди женятся между двадцатым и двадцать четвертым годами. Многоженство дозволяется, но редко случается, чтоб две жены жили под одною кровлей.
[…] Татуировка в обыкновении у новозеландцев. На других островах она служит украшением и делается только на верхней кожице; у новозеландцев, напротив, татуировка идет очень глубоко и почитается знаком особого отличия. Женщины не могут пестрить себя только над бровями, около губ и на подбородке, но на теле имеют право выводить везде какие угодно узоры.
Пища новозеландцев состоит из рыбы, ракушек, кореньев папоротника, бататов и картофеля; едят также крыс и собак, которые из животных только и водятся на острове. Иногда ловят они акул и считают эту рыбу лакомым кушаньем.
Новозеландцы не так чистоплотны, как другие островитяне; они редко моются и плавают.
[…] Новозеландцы поклоняются идолам. Главный их истукан – Атуа; прочие ему подчинены. Островитяне имеют смутное понятие о будущей жизни, верят в добрых и злых гениев, и каждый имеет своего хранителя. На шее носят амулеты. Если новозеландец сильно занеможет, они думают, что Атуа вошел в тело больного под видом ящерицы, которая гложет его внутренность; поэтому ящерицы внушают островитянам страх и отвращение; никто до них не дотрагивается. Гром, по их понятиям, происходит от движения огромной рыбы, которая, перевертываясь, производит страшный гул. Новозеландцы слепо верят своим жрецам, или арикисам, которые могут укрощать бурю, утишать ветры и изгонять некоторые болезни. Когда кто опасно заболеет, жрец не отходит от страждущего, пока тот не получит облегчения или не умрет. Врачебные их пособия состоят большею частью в одном шарлатанстве и иногда в совершенной диете: больному не дают ни пить, ни есть; средство это, по крайней мере, решительно: оно очень скоро или убивает болезнь, или самого больного.
Часто начальники соединяют в себе власти военную, гражданскую и духовную и тем более почитаются…»

Рассказывает Новосильский и о погребальных обрядах, и о законе табу («Начальники извлекают большую выгоду из этого veto. Если они хотят удалить докучливых соседей от своего дома или полей или предохранить во время путешествия хорошенькую жену свою от соблазна, то налагают на них табу».
А Беллинсгаузен, помня, что вынужден заменять естествоиспытателя, заключает описание пребывания в заливе Королевы Шарлотты так: «Из четвероногих животных мы видели здесь только собак небольшой породы. Капитан Лазарев купил две новозеландские собаки. Они ростом невелики, хвост их пушистый, уши стоячие, пасть широкая, лапы короткие.
Вероятно, что на прибрежные каменья Новой Зеландии иногда выходят отдыхать котики, ибо я выменял у зеландцев из шкуры сего зверя сделанные одежды наподобие фуфаек.
»
Комментарии 
10-янв-2017 02:58 pm
Интересно. Насчёт "диеты"... на самом деле ведь и впрямь при многих болезнях может помочь.
10-янв-2017 03:11 pm
Так и помогло же!